Бог, религия, человек

Статья Виктора Федосеева

— Вы — религиозны?
— Нет.
— А в Бога верите?
— Нет.
— Значит, атеист?
— О, нет!

Такой диалог способен кого угодно оставить в недоумении: с одной стороны, ваш собеседник признается, что ни в Бога, ни в церковь не верит, а с другой — отрицает, что атеист. И вы задумываетесь, не однозначно ли в разных частях света понимается

АТЕИЗМ.

Вопрос как нельзя более уместный, Если вы заглянете в толковые словари, советские и американские, то вы увидите, что [и тут и там] атеизм имеет три понятия — близких, но не адекватных: первое — безбожие; второе — не верие (что уже несколько сильнее) и третье — о т р и ц а н и е существования Бога (и того сильнее).

В Советском Союзе наиболее распространено, я бы сказал, последнее определение этого понятия — о тр и ц а н и е, предполагающее определенную активность. Однако советский человек не больно охотно позволяет вовлекать себя в антирелигиозные кампании — этого не скрывают и советские идеологи, сетующие на «вялость атеистической активности» среди населения.

Итак, если под атеизмом понимать антирелигиозную активность, то этого среди большей части населения СССР просто нет. Как нет зачастую и н е в е р и я, поскольку и это слово содержит негативный заряд. В принципе советский человек никак не относится к Богу, глядя на это примерно так, как мы сегодня смотрим на культ солнца или поклонников огня.

Так что ваш собеседник не противоречил себе, когда не согласился с тем, что он атеист. Религия для него — представления и домыслы людей озадаченных — что характерно для ранней стадии развития человеческой культуры. А вера в божество — реликт тех далеких времен, когда многие явления природы человек не в состоянии был объяснить ничем иным, как проявлением сверхъестественных сил или поведением неподконтрольных духов.

В религиозных отправлениях у себя в стране, особенно русской православной церкви, которую он имеет возможность наблюдать в повседневной практике, неверующий усматривает

ПРИЗНАКИ ЯЗЫЧЕСТВА.

Он видит их в обожествлении живописных и скульптурных изображений, в окуривании храмов благовониями, в песнопении на ушедшем в прошлое церковнославянском, в гипнотизирующей монотонности повторений одних и тех же слов и целых фраз, напоминающих заклинания; в целовании икон, рук и одежды священнослужителя, в коленопреклонении перед образами, осе-нении себя и других крестом, в атрибутах фетишизма.

Обряд причащения отдает для него каннибализмом: он видит, как прихожанину предлагают ломтик мучной выпечки и глоток разбавленного водой вина, и слышит, как причитают при этом, будто тот ест и пьет «тело» и «кровь» господа Бога, а причащающийся не волен ни возразить, ни отказаться, поскольку он «раб» божий — так ему говорят во время причастия.
Советский человек любопытствует: он заглядывает в Новый завет и убеждается, что не ослышался — слово раб встречается там по меньшей мере 120 раз. Ладно, он согласен, что для ранних христиан оно имело буквальный смысл, поскольку отражало реальную ситуацию того времени.

Но ему ясно и то, что ныне, когда так много сделано для человеческой свободы, это слово ничего общего не имеет с действительностью. Тем менее уместно называть человека рабом, если нет стремления навязать ему рабское повиновение чьей-то воле…

…Предположим, подобные рассуждения вас не шокировали, отнеслись вы к ним терпимо, и разговор продолжается. Вы рассказываете об основах христианской веры, известных на Западе каждому.

И что ж… История о непорочном зачатии вызывает у вашего собеседника этакую «я-то-лучше-знаю» улыбку. А вера в «сына божьего — спасителя человечества», «матерь божью — царицу небесную» и в «духа святого» как бы подсказывает ему мысль (и он этого не скрывает, раз уж разговор откровенный), что

МНОГОБОЖИЕ

живо и поныне.

Как-то в затянувшемся за полночь чаепитии мой увлекающийся собеседник сравнил христианство с политеизмом шумеров — народа давней цивилизации, процветавшей семь тысяч лет назад на северо-востоке Аравийского полуострова, на территории нынешнего Ирака. Это они, шумеры, придумали годовой календарь с месяцами и неделями, перешедший затем к вавилонянам — да и мы им пользуемся поныне. Они же разработали клинопись, также освоенную Вавилоном и близлежащими странами от Кавказа до Египта.

Помимо верховного бога Акшара был у шумеров и бог Эа — заступник людей, «спаситель всех»; была и «владычица небес» — богиня Иштар; был и главный дух ранга верховного бога — и его звали Ану, и ему были подчинены все добрые духи, вроде ангелов, шумеры их называли Игиги.

Довод моего собеседника в пользу многобожия христианства был прост: если Бог один, то и молиться надо ему одному. А если мы возносим молитвы и воздвигаем храмы матери божьей Марии, божьему сыну Христу-спасителю, Иоанну-крестителю, апостолу Петру, Николаю-угоднику и сонму святых, то чем мы отличаемся от шумеров, воздвигавших храмы и возносивших молитвы богам Аншару, Эа, Ану, Иштар и множеству других подобных богов или возлюбленных ими?

Чем отличаемся мы, к примеру, от идолопоклонников Древней Греции, сооружавших храмы «владыке мира» Зевсу, «царице неба» Гере, сыну бога и «посланнику небес» Гермесу и прочим обитателям Олимпа? Сходстза много: статую Дианы Эфесской как бы заменили скульптурным изображением Марии; на смену богоподобным героям греческой мифологии, имевшимся на каждый случай жизни, пришла канонизация христианской церковью святых.

И собеседник ваш задается вопросом: не есть ли некоторые виды современного христианства продолжением ранних религиозных культур?
Если вы окажетесь

В ЦЕНТРЕ МОСКВЫ,

перед зданием Большого театра, поднимите голову: на портале, поддерживаемом восемью внушительными колоннами, вы увидите статую Аполлона с лирой в руках, едущего на колеснице, запряженной четверкой коней. Большой театр — центр балетного и оперного искусства в СССР, златокудрый бог Аполлон — покровитель искусств.

Божества древности советский человек встречает повсюду: в архитектурных украшениях, скульптуре, живописи, в поэзии и прозе, драматургии и театральных постановках. Во всем этом он видит не только произведения искусства, но и истоки, скорее даже

ФУНДАМЕНТ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ.

Доводы о том, что некоторые современные религии содержат элементы идолопоклонства и многобожия, не стоит воспринимать как выпад против религиозных верований. Ведь идет дискуссия, во время которой каждый раскрывает свое миропонимание. Несомненно каждый из нас имеет право на собственные религиозные убеждения. В Соединенных Штатах это право закреплено законодательно, и мы следим за тем, чтобы оно соблюдалось.

А как быть с неверующим?
Готовы ли мы к тому, чтобы столь же беспрекословно защищать право человека не верить?
Как-то пятничным вечером

В ИЕРУСАЛИМЕ

я шел себе по улице, размышляя. Меня остановили двое:
— Почему ты нарушаешь шабат и куришь? — обратился ко мне тот, что помоложе.
— Я обычно шабат не соблюдаю.
— А как насчет уважения прав верующих?

Я подумал: ведь я же не в их доме и вообще далек от религиозных кварталов. Я в городе, где есть религиозные и нерелигиозные, евреи и неевреи, городе, очень близком мне и обожаемом мною… и я спросил:
— А как насчет уважения прав неверующих?

По выражению лица старшего из них, менее настойчивого, можно было понять, что вопрос его озадачил. Ответа не последовало, и мы разошлись.

Правда, ни в этот, ни в другой шабат на улицах Иерусалима я больше не курил — не хотелось. Хотя убежден, что любое верование, будь то религиозное или политическое, возведенное в обязанность, есть насилие над человеческой волей и разумом.

Известно, что советские парни и девушки лишены широкого доступа к религиозной литературе. А потому и упрекать их в отсутствии религиозных знаний, столь доступных на Западе, не приходится.

Но и вряд ли уместно полагать, что любой ваш рассказ из области религии они воспримут как откровение. Их отношение к нему скорее напомнит

ПРОСТОДУШИЕ РЕБЕНКА.

Такое присуще не только советским. Американский просветитель и революционер Томас Пейн рассказывает, как он в 7—8-летнем возрасте возмутился историей искупления человеческих грехов посредством смерти сына божьего: «Я подумал, что в этой истории всемогущего бога заставили действовать наподобие разгневанного человека, который убил своего сына, не будучи в состоянии отомстить за себя иначе».

Рассуждения дерзкие, что и говорить. Нечто подобное вы рискуете услышать от своего собеседника. Но пусть это вас не, шокирует и не бросает в крайность.

Каждому из нас свойственно удивляться тому, о чем мы никогда не слышали, — удивляться и, как подсказывает опыт, проверять на зуб. Говорят, что с удивления начинается поэзия: человек что-то увидел, услышал, подумал и — удивился, как будто нашел что-то… запомнить бы, не забыть… он радуется находке, играет ею, наряжает в отборные слова или, напротив, обнажает… И вот — созрело! — готов поделиться — складывает фразы, мелодию… другой слушает, читает — и тоже удивляется. Значит, получилось, передал — вот и счастлив. В ребенке, естественно, сидит больше удивлений, чаще готовых вырваться. Да и мы, взрослые —

ВЕЧНЫЕ ДЕТИ.

Детство наше проверяется свежестью восприятия, неутраченной способностью удивляться.

Рассуждения ребенка, как, впрочем, и мысли детей взрослых, не обязательно инфантильны. Рассуждения 7— 8-летнего Томаса Пейна о том, как мог бог-отец послать своего сына на смерть, имели вполне разумную предпосылку: «бог слишком добр для подобных поступков и слишком всемогущ, чтобы быть вынужденным на них».

Пейн ничего не пишет о том, что если богу-отцу можно отправить сына на смерть, то человеку-отцу, должно быть, — подавно. Хотя не исключено, что подобная мысль могла прийти в голову впечатлительному мальчику, который рассуждает: «человека, совершившего такой поступок, повесили бы». И уже 56-летний Томас Пейн произносит вердикт: «Любая религия, содержащая в себе вещи, способные возмутить ум ребенка, не может быть истинной религией».

Религия — нередкая тема дискуссий советских людей. Не упускают случая порассуждать о ней и в Штатах. По-моему, это хорошо, так как позволяет легко войти в разговор, представляющий обоюдный интерес.

Бывает, однако (и это стоит учесть), что чем дальше человек от религии, тем менее расположен он к религиозным наставлениям. С меньшим терпением, на мой взгляд, относится к проповедям человек из атеистического окружения — они напоминают ему партийно-идеологические беседы.

Вообще, вера в Бога настолько личное дело, что сам вопрос

«ВЕРИТЕ ЛИ ВЫ В БОГА!»

можно позволить себе разве что в минуту действительно задушевной беседы.

Другое дело — религиозность, обусловленная прежде всего признанием священности писания: для христиан — учения Христа, изложенного в Новом завете; для иудеев — учения Моисея, содержащегося в первых пяти книгах Ветхого завета; для мусульман — учения Магомета, записанного в Коране; для других религий или религиозных течений — учения отцов их церкви. Религиозность — это также соблюдение определенных обрядов, участие в церковных отправлениях, почитание авторитета священнослужителей.

Ваш собеседник, даже далекий от коммунистических воззрений, знает, что в России церковь испокон века была повязана с властью: некоторые цари провозглашались ею святыми; с амвонов постоянно звучала

ХВАЛА САМОДЕРЖЦАМ.

Традиция эта сохранилась поныне, хотя с падением монархии церковь понесла изрядный урон.

Я сам слышал, как в Москве еще при Брежневе в церкви Новодевичьего монастыря священник открывал вечернюю службу распевными словами хвалы советскому правительству. А в московской синагоге мой взгляд привлекли вывешенные для всеобщего обозрения две торжественно оформленные надписи — золотыми буквами на красном бархате на иврите и русском — хвала и благословение советскому правительству.

Ваш собеседник со школьной скамьи знает о том, что русская православная церковь нередко стояла даже

ПРАВЕЕ ЦАРЕЙ —

как, например, в деле отмены крепостного права, когда она откровенно препятствовала освобождению подневольных.

Он укажет вам и на то, что в русской литературе и живописи на века запечатлены преследования православной церковью иноверцев, особенно старообрядцев, ее нетерпимость к протестантизму, который до сих пор именуется ею «сектантством».

Он расскажет вам и о том, что зачастую у народа и выбора-то не было, кроме как смиренно принимать церковь со всеми ее плюсами и минусами. А те одиночки, что отваживались открыто ее критиковать, — как, например, граф Лев Толстой,— предавались анафеме и изгонялись из церкви.

Упомянет ваш собеседник и русскую публицистику времен могущества православной церкви, свидетельствующую о том, что в повседневной практике церкви «терпимость» и «равенство» были не самыми ходкими понятиями.

Но, разумеется, всё это легко можно оспорить, сославшись на то, что сказанное, написанное и изображенное против русской православной церкви — от недобрых помыслов или, что еще хуже, от лукавого — и забросать спорщика прославляющими церковь сказаниями, писаниями и изображениями.

Так где же правда? Богохульник ли россиянин или, напротив, богобоязлив?
Тысяча статей и книг сочинены в ответ на этот вопрос, нередко умных и убедительных.

Русский народ — самый религиозный в мире, утверждает Николай Васильевич Гоголь, большой писатель XIX века, несомненный знаток российской действительности, сатирик, разоблачитель чиновничества, реалист.

«Ложь!» — восклицает современник Гоголя Виссарион Белинский, В письме Гоголю он пишет (цитирую по московскому изданию «Избранных писем» Белинского, 1955, т. 2, стр. 327—328): «По-вашему, русский народ — самый религиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиетизм, благоговение, страх божий. А русский человек произносит имя божие, почесывая себе задницу. Он говорит об образе: годится — молиться, не годится — горшки покрывать. Приглядитесь пристальнее, и вы увидите, что это по натуре своей глубоко атеистический народ. В нем еще много суеверия…»

Подобно Томасу Пейну, Белинский был революционер-демократ, страстно верил в человеческий разум, нетерпимо относился к насилию, болезненно воспринимал крепостничество. Как и Томас Пейн, он был ненавистен угнетателям и церкви, монополизировавшей государственную религию. И если Томас Пейн, немало расковавший мышление американских колонистов, был как бы mauvais enfant среди отцов-основателей Соединенных Штатов, то Белинский, немало расковавший российскую крепостническую мысль, и поныне отвергается не только церковниками, славянофилами-антизападниками и монархистами, но даже коммунисты, почитающие в нем революционный дух, не упускают случая упрекнуть демократа в том, что он, признававший «важность просветительства», так и «не смог понять историческую роль пролетариата».

Белинский, говоря об иконе, обращается к

ПОСЛОВИЦЕ

«годится — молиться, не годится — горшки покрывать». Почему? Да потому, что, как говорится на Руси, «из одного дерева икона и лопата». Не больно уважительно к образу, на который положено молиться, но — такова народная мудрость, порожденная действительностью. Ведь (еще одна мудрость) «пословицу обжаловать нельзя».

Лет тридцать я собираю пословицы, поговорки, былины, притчи, сказки, загадки — и не только русские, всякие. Есть в моей библиотеке (если позволительно на минуту отвлечься от предмета религии) даже сборник сказок и мифов Океании — кладезь мудрости жителей островов Маэво, Аоба, Вануа-Лава, Янге, Мбенгга, Ротума, Палау (одни эти названия насыщены непривычным экзотическим звучанием) и других мест Полинезии, Меланезии и Микронезии. А недавно я приобрел в мюнхенской книжной лавке американской армии — «Старс-энд-страйпс» — сборник пословиц южноазиатских народов, исполненных не только мудрости, но и великолепного юмора — вот, к примеру, одна: «Не стоит обучать свинью пению — во-первых, это бесполезно, во-вторых, это ее только раздражает»…

Итак, пословицы несомненно отражают жизнь общества, они как бы

СВИДЕТЕЛЬСТВО НРАВОВ,

воззрений, поверий. Это и летопись истории — неподмалеванной, достоверной, и поэтическое творчество — ритмическое, часто рифмующееся. С завидной краткостью пословица выражает думы народа, его чаяния, надежду, веру и безверье, его представления об окружающем, его понимание себя.

Наивеличайшим собирателем русских пословиц был сын датского врача, получившего российское подданство, Владимир Даль. Его коллекция, изданная в середине прошлого столетия, насчитывает более 30 тысяч пословиц, поговорок, прибауток, присловий, загадок и тому подобное.

ПОСЛОВИЦА НЕ СУДИМА —

слова эти стоят эпиграфом к сборнику, на борьбу за издание которого Владимир Даль потратил около десяти лет. Я же привожу пословицы из более позднего издания этого сборника — Москва, 1957.

Есть Бог или нет его, услышит он или не услышит, воздаст или не воздаст, рассчитывать приходится лишь на самого себя: «На Бога надейся, а сам не плошай» — гласит наипопулярнейшая народная мудрость.

«Приглядитесь пристальнее к русскому народу», — приглашает неистовый Виссарион Белинский. И что ж, приглядываясь к народу сквозь его же думы, мы видим, что это народ-спорщик, народ-упрямец и народ-балагур, пестрый, как стародавний российский кафтан и, конечно же, далекий от единомыслия.

Перебирая пословицы и поговорки из коллекции Даля, я представил себе сцену с несколькими собирательными персонажами: это — смышленый мужичок, едва сводящий концы с концами и не дурак выпить; непременно церковник-наставник; это — тихий человек, боящийся бога, церкви и начальства, всётерпящий, но поучающий; и, наконец, — продукт извечного российского поверья и суеверия. Итого — четыре. Теперь присмотримся, как эти разные воззрения отражены в русском фольклоре:
«С Богом пойдешь — до блага дойдешь», а «отстанет Бог, покинут и добрые люди»,

ПОУЧАЕТ НАБОЖНЫЙ,

и добавляет: «В мире всё творится не нашим умом, а божьим судом», ибо «Бог не дремлет — всё слышит».

— Куда там, не дремлет?! — возражает мужик. — «Бог попущает, и свинья гуся съедает»; не зря говорят, что «на весь мир и сам Бог не угодит».
— Молиться надо, — встревает церковник: «Молитва — полпути к Богу». А то всё земное да земное. «Не слушай, где куры кудахчут, а слушай, где Богу молятся».
Суеверный (боязливо оглядываясь): «Бога зови, а черта не гневи! Богу угождай, а черту не перечь!»

Мужик упирается: «Бог богом, а люди людьми». Ведь если худо кому — что толку в слезах: «плачься богу, а слезы — вода».
«Что бы ни пришло, все молись», — смиренно говорит всётерпящий,
«Аминь спасает человека», —

НАСТАВЛЯЕТ ЦЕРКОВНИК.
«Не скажешь аминь, так и выпить не дадим».
Но мужик всё упрямится: «Аминем беса не перешибешь».

Суеверный: «Поп свое, а черт свое …»
Всетерпящий: Слушай священника — «послушание паче поста и молитвы».
Мужик: «Испостился, измолился в нитку, доколе!»

Суеверный (скороговоркой): «Стоя на молитве, ног не расставлять: бес проскочет…»
Церковник: «На этом свете помучаемся, на том порадуемся».
Всетерпящий: «Свет в душе от молитвы, а в храмине от свечи».

МУЖИК УПРЯМИТСЯ:

«Повадишься к вечерне — не хуже харчевни: нынче свеча — ан шуба с плеча».
Церковник: «На балалайку станет, и на кабак станет, а на свечку не станет?»
Мужик: «Знают и чудотворцы, что мы не богомольцы».
«Близко к церкви, да далеко от бога».

Церковник: «Церковь не в бревнах, а в ребрах», но … «без денег в церковь ходить грех».
Мужик: «Родись, крестись, женись, умирай — за все попу деньги подавай», а тут «бедность в клюку гнет».
Всетерпящий и церковник (в один голос): «Бедность — святое дело».
Мужик: Знам, что «бедность не порок, да без шубы холодно».

Церковник: «Ни Бога не боится, ни людей не стыдится» — «душа христианская, да совесть цыганская».
Мужик: «Душа не сосед, пить-есть хочется».

СУЕВЕРНЫЙ УСТРАШАЕТ:

«Бес не ест и не пьет, а пакости деет …»
«Бог за худое плательщик . . .»
Мужик: «Не в силе бог, а в правде».

…Пожалуй, этого хватит, чтобы получить представление об исконном российском отношении к богу и церкви.

НЕ В СИЛЕ БОГ, А В ПРАВДЕ,

именно в правде, а не в каких бы то ни было условностях или внешней атрибутике.

Мой старый китайский друг и учитель Ли Сеншен как-то задал мне, 13-летнему, нечто вроде задачи-загадки:
— Перед тобой две дороги: по одной идет праведник, по другой — грешник. За кем последуешь ты?
— За праведником, конечно!
— Неверно.
— За грешником? . .
— Тоже неверно.
— Так за кем же?
— Всё зависит от того, куда кто идет, — старик улыбнулся так, как обычно улыбался, когда ему в очередной раз удавалось меня озадачить. И пояснил: — Если случилось так, что праведник свернул на путь греха, а грешник вышел на путь праведный, то верно будет в таком случае следовать за грешником…

Этой мысли старого китайца близко высказанное Томасом Джефферсоном в 1816 году в письме г-же Смит, жене издателя газеты «Нейшнл интел-лидженсер»: «В нашей жизни, — писал Джефферсон, — а не в наших словах должна быть прочитана наша религия».

И все же неудивительно, что по миру разнеслась слава о том, что советские люди воинствующие атеисты (о российском мужике давно забыли). Характеристика эта закрепилась будто во время, а то и

ПОСЛЕ РЕВОЛЮЦИИ 1917 ГОДА,

когда немалому числу священнослужителей бросали в лицо обвинения в стяжательстве, ханжестве и пьянстве, когда церковное добро разворовывалось, а храмы разрушались.

Теперь, когда буря ярости пронеслась, а вместе с ней прекратился и грабеж амбаров, зажиточных поместий и богатых церквей (явление, увы, сопутствующее смутным дням), теперь, когда страсти поутихли, а укрепившаяся власть пребывает на исходе третьего поколения, оглядевшись, можно с уверенностью сказать, что советский человек — не воинствующий атеист. А если он ни в Бога, ни в церковь не верит, то само отсутствие веры не означает противостояние Богу, а еще меньше борьбу с ним. Просто Бог исчез из его сознания.

В истории случалось не раз, когда при общем крушении теологического влияния общество утрачивало существенную долю нравственности. И хотя разговоры о благе человека не сходили с повестки дня, забота о нем как бы отодвигалась на второй план. Ибо нужен он властям прежде всего для укрепления самой власти, ну и, конечно, для покрытия долгов и текущих расходов. Притязания же человека на права личности воспринимаются как нечто неприличное — эгоистическое и предосудительное. Появляются такие фразы, как «интересы государства (власти обожают называть себя государством) выше личных интересов».

На разном этапе эти «высшие» интересы обретают свою словесную или

ИДЕЙНУЮ МЕРКУ.

Разве не к «братству» призывали французы соотечественников в конце XVIII века, а четыре года спустя не они ли приступили к гильотинированию несогласных? Разве не утверждали средневековые инквизиторы, что Святая Церковь превыше всего, сжигая при этом инакомыслящих на кострах? . . Разве не настаивали российские священнослужители на том, что православная церковь первичнее, преследуя при этом отступничество и зорко следя за тем, чтобы мужик не высвободился ненароком из крепостничества?

«За царя!», «За короля!», «За императора!» — звали военачальники мирян для погибели на поле боя — уцелевшие возвращались к нужде и неволе. Были

ПРИЗЫВЫ

и того выше: «За Бога!», «За сына божьего!» — и за это полегло несметное число. И всегда борьба была «священной» — говорится же в Евангелии: «Кто не со мной, тот против меня» (Матв., 12:30). (Сталин обожал эту идею.) Записано же в Коране: «убивайте неверных везде, где их найдете» (IX, 5) — провозгласил же аятолла Хомейни Соединенные Штаты и Советский Союз «скопищем неверных» (современная печать).

Были призывы и более приземленные, с конкретным адресом: «За Александра Великого!.. Карла Великого!.. Петра Великого!.. Екатерину (или Елизавету) Великую!». «За Наполеона…
Сталина… Муссолини… Франко… Гитлера… Мао… Хо Ши Мина…» — несомненно тоже великих.

А что до человека — обычного, не великого — ему отведена роль помнить свои обязанности, повиноваться, кричать «ура», работать на власть я погибать в бою.

Обманными зачастую оказывались и такие универсальные призывы, как за Свободу и Независимость. Ибо пользующиеся этими понятиями нередко стремились лишь к тому, чтобы занять место власти существующей. Что до «борцов» за эту Свободу, то их новоиспеченные «вожди» обычно рассматривали как «средство» для достижения намеченной цели — помните, интересы «государства» — первичнее.

«За Революцию!» — наиболее популярный лозунг последних двухсот лет. В Соединенных Штатах он сработал на благо человека, в Советском Союзе — на благо власти.
В Америке для всякой веры и взглядов упрочились

НОРМЫ ТЕРПИМОСТИ.

В СССР — с первых дней Революции пропагандировалась «священная нетерпимость» к несогласным.

Урезанное в могуществе церковное руководство включилось в коллаборацию с новой властью, заодно следя за тем, чтобы не всякая вера этой властью признавалась.

Историк Саул К. Падовер в книге «Джефферсон» приводит такие слова американского демократа: «В любой стране, в любое время священник был врагом свободы. Он всегда находится в союзе с деспотом, поощряя его злоупотребления взамен за собственную защиту».

Но поскольку в советском обществе нет, как предполагал К. Маркс в «Капитале», «полного исчезновения религиозного отражения мира, когда отношения практической повседневной жизни людей будут выражаться в прозрачных и разумных сзязях их между собой и природой», и поскольку нынче в стране насчитываются десятки миллионов христиан и не меньше мусульман, около двух миллионов евреев, множество буддистов, брахманистов, конфуцианцев, иеговистов, последователей Харе Кришна и других верований, то вполне возможно, что ваш собеседник окажется религиозным.

В основном

СРЕДИ ВЕРУЮЩИХ

я встречал таких, кто верит где-то внутри себя, сознавая, что церковь — это добровольное объединение людей и никто не властен предписывать другому свою веру. Диалог с такими людьми часто содержательный и неизменно мирный.

Встретится вам бесспорно и такой, кто настолько убежден в истинности именно своей религии («истина ведь одна», говорит Солженицын), что всякого не объятого этой религией он рассматривает как неполноценного.

— Возьмите академика Сахарова, — сказала как-то моя православная коллега, — русский, а ущербный.
— Почему?
— Он же неверующий!

Писал Достоевский (кажется, в «Идиоте»): кто не православный, тот не русский. Мне же сама эта мысль представляется ущербной. Так легко договориться до того, что тот лишь истинно русский, кто носит окладистую бороду, косоворотку, пьет квас и утирается рукавом — как, впрочем, еще недавно представляли себе русских на Западе. Или тот лишь настоящий американец, кто жует резинку, носит клетчатые штаны, сорит деньгами и громко разговаривает в общественных местах.

Что касается веры в «единую истину», то русские, видимо, имеют такое же право на свой хомейнизм, как иранцы на свой. Принуждение в вере есть насилие над мыслью и волей и ничем не отличается от любого идеологического принуждения.

В беседе искренней, особенно о Боге, не надо стесняться раскрываться, делиться задушевностью — это согревает. Не надо стесняться и выражать сомнения, ибо искренность и

ДОВЕРИЕ К СОБЕСЕДНИКУ

вызывают уважение, по меньшей мере, понимание. Можно даже критиковать религиозные обряды или церковь, если вы думаете, что эта критика уместна и чувствуете, что способны выразить ее не агрессивно.

Прибегать к критике церкви не боялись лучшие представители американской мысли. Томас Джефферсон писал в Заметках по Локку и Шефтсбери: «Каждая церковь правомерна сама для себя, для других же она — заблуждающаяся или еретическая».

Эта джефферсоновская мысль как-то перекликается со словами популярного русского барда Александра Галича:
«Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы,
Не бойтесь мора и глада,
А бойтесь единственно только того,
Кто скажет: «Я знаю, как надо!»

ТЕРПИМОСТЬ

— и вы к этому должны быть готовы — не самая сильная сторона советского человека.

Как-то в Лондоне на Би-Би-Си я оказался свидетелем горячего спора о религии между двумя английскими журналистами, спора, сопровождаемого обоюдными колкостями и повышенным тоном. Несколько позднее я был приятно удивлен, когда застал этих же двоих в кафетерии радио за 5-часовым чаем, преспокойно обсуждающими женщин и скачки.

Подобное среди советских людей почти невозможно, да еще с личными выпадами — они, как правило, надолго сохраняют чувство враждебности.

За долгие годы жизни в Советском Союзе, за сотни часов дискуссий и споров с друзьями и недругами мне ни разу не довелось услышать ничего и близкого к мысли, приписываемой Вольтеру: «Я не согласен с тем, что вы говорите, но до последнего дыхания буду защищать ваше право это говорить».

Более удачного определения терпимости я не встречал (при условии, разумеется, что «говорящий» не проповедует идею превосходства, не призывает к насилию, вражде или ненависти).

Вашему советскому собеседнику несомненно интересно будет узнать об уникальном американском документе, вступившем в силу закона в Вирджинии в 1786 году, за год до принятия Конституции Соединенных Штатов и за пять лет до утверждения Конгрессом США Билля о правах, который, кстати, начинается с провозглашения свободы религиозных воззрений. Я имею в виду Билль об установлении религиозной свободы, появившийся на свет более чем за полтора столетия до провозглашения Организацией Объединенных Наций Всеобщей Декларации прав человека и в определенном смысле превосходящий ее. Документ этот, составленный Джефферсоном, преисполнен глубокого демократического содержания. Он не только провозглашает

ПРАВО ЧЕЛОВЕКА ВЕРИТЬ ПО СВОЕМУ ВЫБОРУ,

но и — чего нет в Декларации — запрещает властям вмешиваться во взгляды людей или навязывать им другие взгляды в качестве государственного эталона.

Вот этот документ, в котором я постарался сохранить и выделить суть, сократив его почти в четыре раза, не изменив, не заменив и не прибавив при этом ни единого слова:

«…Бог создал ум свободным и… невосприимчивым к обузданию… Все попытки воздействовать на ум… наказаниями… приводят лишь к… привычке лицемерить… Нечестива презумпция власти и правителей… которые… взяли на себя руководство верой других, выдавая свои собственные взгляды за единственно правильные и безошибочные, стали навязывать их другим… Наши гражданские права не зависят от наших… взглядов… Объявлять гражданина недостойным… если он… не признает то или иное… учение, — значит несправедливо лишать его тех привилегий и преимуществ, на которые он… имеет естественное право… Взгляды людей не подчиняются гражданской власти и не входят в ее юрисдикцию… Дозволять… властям вмешиваться в область мировоззрения людей… считая их неверными, — опасное заблуждение, которое… разрушает… свободу… Истина… восторжествует… если только… вмешательство не лишит ее естественного оружия — свободной дискуссии и спора…»

Почти семь лет шла борьба вокруг этого билля, прежде чем он стал законом. Противники свободной дискуссии, носители «единственно верной истины» — негодовали. Защитников права каждого самому решать, каких взглядов ему придерживаться, верить или не верить, а если верить, то во что, и следовать ли предписаниям, одобренным и канонизированным властью, — в чем только не обвиняли, начиная от контрреволюции и кончая дьявольщиной.

Брань в адрес демократов длилась много лет и после принятия Билля об установлении религиозной свободы. Так, почти 20 лет спустя, когда Джеф-ферсон баллотировался на пост президента, нью-йоркский священник голландской реформаторской церкви Линн публично объявил будущего президента «язычником», заключив, что само создание билля, защищающего

ПРАВО НА РАЗНОМЫСЛИЕ,

могло «исходить только от человека, который является смертным врагом Его имени и Его дел».

Сам же Джефферсон не пытался ни создать новообращенного, ни изменить чью-либо веру. Он лишь считал, что союз единомыслия с государственной властью неизбежно приведет к тирании (примером тому может служить расцвет инквизиции католической церкви в Испании, деспотизм лютеранской церкви в Пруссии и ярчайший пример нашего времени — террористическая власть мусульман-шиитов в Иране). Желания и устремления Джефферсона были великолепны по своей простоте и справедливости: все должны быть равны и свободны во взглядах — христианин, еврей, мусульманин, любой верующий и неверующий.

В этом и заключается ценность билля: он разрушает монополию на Истину, отвергает союз единомыслия с властью, защищает право на инакомыслие и разномыслие, узаконивает свободу дискуссии.

Ваш советский собеседник, наверное, захочет услышать об этом документе-первопроходце всё, что вы сможете рассказать. Значение документа и в самом деле шире, чем религиозная свобода, — это и право на открытое и беспрепятственное выражение взглядов и убеждений, право, которым, к сожалению, большая часть государств современного мира не может пока похвастаться.

Более того, судьба этого документа всегда будет служить примером борьбы дискуссионной и победы бескровной — моделью, столь нужной в наши Дни. И то, что для американцев — пройденный этап, для советских, возможно, этап предстоящий.

И все же, если во время дискуссии с советским человеком вы склонны будете поделиться хоть какими-то нравственно-этическими нормами религиозной культуры, то, на мой взгляд, увлекательным предметом разговора могут оказаться

ДЕСЯТЬ ЗАПОВЕДЕЙ,

которые совсем не обязательно воспринимать как свод правил для верующего. Конечно, более трех тысяч лет они служат фундаментом законов иудаизма; две тысячи лет — основой христианского учения. Но в то же время (и с этим нельзя не согласиться) они представляют собой нормы общечеловеческие, независимые от той или иной религии — нормы общежития, добрососедских отношений, нормы мира.

(Сознавая, что в Ветхом завете существует несколько редакций заповедей, я подумал, что, во избежание схоластического спора, лучше не цитировать их — всегда может оказаться не та редакция — а пересказать в их наиболее распространенном виде, по записи в 20-й главе Исхода и 5-й главе Второзакония.)

ДА НЕ БУДЕТ У ТЕБЯ ДРУГИХ БОГОВ ПРЕД ЛИЦОМ МОИМ — эта заповедь, провозглашающая единобожие, — заповедь Мира, скорее даже надежды на окончание многочисленных войн, которые во времена исхода евреев из Египта нередко велись между городами и государствами, почитавшими разных богов, а посему считавшими друг друга неверными.

Вера в единого бога как бы кладет конец спорам и ссорам о том, чей бог божественнее и лучше, кладет конец враждебности, зачастую приводящей к войне, — прокладывает путь к миру.

НЕ СОТВОРИ СЕБЕ КУМИРА И НИКАКОГО ИЗОБРАЖЕНИЯ ТОГО, ЧТО … НА ЗЕМЛЕ … — если бы эта часть второй заповеди соблюдалась, то не было бы ни Гитлера, ни Сталина…

НЕ ПРОИЗНОСИ ИМЕНИ ГОСПОДА ВСУЕ — то есть не повторяй при каждом случае «гениальный… великий Учитель… Вождь… Фюрер… Дуче… великий Ленин… великий Мао…» — разве не с этого начинается поклонение личности, культ диктатора и тирана?

ШЕСТЬ ДНЕЙ РАБОТАЙ, А СЕДЬМОЙ — ПОКОЙСЯ — эта чисто социальная норма — исток защиты прав трудящихся, если хотите, начало рабочего и профсоюзного движения.

ПОЧИТАЙ ОТЦА ТВОЕГО И МАТЬ ТВОЮ — здесь мы видим уже межчеловеческие отношения. Верно, с этого начинается воспитание ребенка. Но обращена эта заповедь и ко взрослым: предписание уважать родителей можно понимать и как наказ уважать старших вообще, без чего немыслима ни семья, ни преемственность поколений. А без них, в свою очередь, немыслимо выживание человеческой культуры.

НЕ УБИВАЙ,
НЕ ПРЕЛЮБОДЕЙСТВУЙ,
НЕ КРАДИ — встречаются эти три заповеди в законоположениях, пожалуй, всех государств. Это хорошо. Досадно лишь то, что человечество испокон века умудряется оправдывать их нарушение, особенно если убийство, кража и даже прелюбодеяние совершаются во имя каких-то «высших» интересов — политических, идеологических, религиозных. Сами же заповеди остаются в том виде, в каком и появились в XIII столетии до нашей эры — нетронутые временем, краткие и точные — ни усилить их, ни изменить.

НЕ ПРОИЗНОСИ ЛОЖНОГО СВИДЕТЕЛЬСТВА НА БЛИЖНЕГО СВОЕГО. Нарушать это предписание столь же опасно, как и заповедь «не убивай», и вот почему: лишь в XX веке в результате усилий ведомств, подобных гестапо и КГБ, по ложным доносам репрессировано и истреблено не меньше людей, чем в двух мировых войнах.

НЕ ЖЕЛАЙ ДОМА БЛИЖНЕГО ТВОЕГО… НИ ЖЕНЫ… НИЧЕГО, ЧТО У БЛИЖНЕГО ТВОЕГО — эта заповедь, в отличие от предыдущих, призывающих человека что-то делать или не делать, апеллирует к человеческому чувству, разуму. Она призывает к уважению уклада жизни другого — семьи, имущества, репутации. Ока накладывает нравственные обязательства, призывает контролировать невольные порывы и желания. «Не желай дома ближнего твоего…» — здесь, несомненно, речь идет о большем, нежели о соседской постройке по ту сторону забора, о доме, как мне кажется, в широком смысле — о доме-земле, о доме-родине — будь то дом финна или латыша, венгра, чеха или афганца.

Вот и весь свод предписаний, договор человека как бы с самим собой, соглашение с себе подобным, правила человеческого общежития, условия сосуществования, пакт о взаимных обязанностях, моральный кодекс, хартия мира.

Это — не слепые догмы, а разумные условия выживания, не жесткие предписания, а закон любви, рожденный, согласно легенде, на горе Синайской, в дымном облаке и огне. Это, если хотите, первая Всеобщая Декларация прав Человека.

Но… будь я на месте Моисея, то выпросил бы у Бога одиннадцатую заповедь (правда, происхождения она не древнееврейского, а более позднего — древнегреческого, подхваченная затем римлянами) — заповедь, без которой немыслима справедливость, а в наше время немыслим и диалог между людьми разными:

ДА БУДЕТ ВЫСЛУШАНА И ДРУГАЯ СТОРОНА.

Виктор Федосеев

Виктор ФЕДОСЕЕВ родился в 1929 году а Приморском крае, но судьба определила ему стать гражданином мира. Пяти месяцев от роду со своими родителями он попал за границу, где, оставаясь советским гражданином, прожил более двадцати лет. Он учился в Шанхае во французском колледже, пять лет служил мотористом на иностранных торговых судах, был студентом в США. В 1950 году принял активное участие в сборе подписей под знаменитым Стокгольмским воззванием, за что подвергся преследованиям американских властей и по решению Федерального суда был депортирован из США на 99 лет за антиамериканскую деятельность…

Федосеев избирает местом жизни Советский Союз. Осваивает неизвестную ему страну, язык. Те, кто входил в литературу в 60-е годы в Риге, наверняка помнят настойчивого, спокойного патентоведа с «Саркана звайгзне», приносившего на семинары в Союз писателей свои первые рассказы, повесть. Многие прочили ему карьеру чиновника, но «американец» и слышать не хотел ни о чем другом, приспосабливая крохотную квартирку на улице Авоту в писательский кабинет. Он ушел с работы, его жена Аля давала уроки английского и музыки, мотаясь в Елгаву на утренних поездах, а машинка на улице Авоту все стучала. Здесь были написаны почти все книги — «Гермес из Манхэттена», «…и всюду человек», «Подсудимый невиновен», «Мэри, нас избрали!» …

В те годы считалось, что Федосеев — авторитетнейший специалист по «одноэтажной Америке» — так писали международники-американисты о рижанине. Тем не менее — его не выпускали за границу, ему не доверяли, его подозревали, его не принимали в писательский союз. Ему прямо сказали: ты из Америки, черт тебя знает.

Сестра писала ему из США, что страна меняется и что тема требует хотя бы поездки по Штатам, она брала все расходы на себя. Но его не выпускали ни с женой, ни одного, оставляющего жену в залог…

Правозащитная деятельность, начатая в США, обретает для него совсем иной смысл в советских условиях. В книге Людмилы Алексеевой «История инакомыслия в СССР», вышедшей в 1984 году в Америке, мы читаем: «Выпуск информационного бюллетеня за выезд в Израиль «Исход» начал русский — Виктор Федосеев…»

В 1971 году он, ради сохранения свободы, вынужден был эмигрировать из Советского Союза. Провожали его в московском доме одного из диссидентов, где часто бывали Солженицын и Коржавин. Под окнами урчали моторами черные «Волги» наружного наблюдения. Каждый, кто пришел на проводы, был, как водится, вызван в органы. Рижане тоже — в Риге. Странный вопрос волновал органы: почему уехал Федосеев!..

С 1972 года Виктор Федосеев и его жена Аля Федосеева — сотрудники русской редакции радио «Свобода». Пробивая «глушилки», их голоса добирались до советского слушателя, чтобы утолить информационный голод, чтобы понятие о правовом сознании окончательно не потерялось среди передовиц «Правды», передач «Маяка» и программы «Время».

Сегодня Виктор Федосеев один из крупнейших в журналистском мире специалистов в области прав человека. С приходом перестройки программа, которую он редактирует, лишь приобрела актуальность: проблемы прав человека только-только начинают решаться в СССР.

Предлагаемая читателю глава из книги, над которой сейчас работает писатель, открывает нам нового, еще неизвестного Виктора Федосеева. Написанная как проповедь она заставляет задуматься о вечном поиске веры.

ж. «Даугава» 3/1990