Каббала (лекция)

Автор — Хорхе Луис Борхес

Хорхе Луис Борхес
Культурология

Предисловие переводчика

В конце сороковых годов текущего столетия пришедший к власти в Аргентине президент Перон разогнал Общество аргентинских писателей и отдал распоряжение лишить Хорхе Борхеса должности первого помощника по каталогу в Муниципальной библиотеке Буэнос-Айреса, предложив ему пост инспектора по птице на городском рынке. Перон не мог простить Борхесу его симпатий к странам Коалиции во время второй мировой войны. Акция была варварской — к тому времени у Борхеса стало катастрофически падать зрение. Через пять лет, когда после свержения Перона ему предложат пост директора Национальной библиотеки, он уже совершенно ослепнет. Европа тогда еще не баловала Борхеса колоссальными тиражами его книг. Скромная зарплата библиотечного клерка была единственным его источником существования.

Тогда А. Биой Касарес, Сильвина и Виктория Окампо — коллеги Борхеса по разогнанному обществу писателей и близкие друзья — предложили Борхесу прочесть цикл лекций по проблемам мировой культуры в Аргентине и Уругвае. Лекции Борхеса стали основой учебного курса по истории английской литературы («От «Беовульфа» к Б. Шоу»), прочитанного им в качестве профессора англо-американской литературы Буэнос-айресского университета в конце пятидесятых годов. В 50—60-е годы Борхес выступает с лекциями в Йельском, Оксфордском и Гарвардском университетах, в Риме и Париже. Лекция о каббале, предлагаемая читателям нашего журнала, — часть лекционного цикла, прочитанного Борхесом в 1979 году, накануне своего восьмидесятилетнего юбилея, со сцены столичного аргентинского театра «Колисео». Год спустя Рой Бартоломью, издавший несколько книг и статей о борхесовском творчестве, собрал лекции в книгу «Семь вечеров» (буквально — «семь ночей», по аналогии с семью днями творения) и опубликовал ее в мексиканском издательстве «Фондо де культура экономика». В книгу вошли лекции «Буддизм», «Каббала», «Тысяча и одна ночь», «Божественная комедия», «Кошмар» (о страшных снах в мировой литературе), «Слепота» (о слепых поэтах от Гомера до Борхеса), «Поэзия».

Своим интересом к каббалистической мифологии Борхес обязан Морису Абрамовичу, своему школьному учителю, преподавателю немецкого языка и литературы Цюрихской школы. (Хорхе Борхес, отец Хорхе Луиса, выехал в начале века в Швейцарию подлечить пошатнувшееся зрение. Цюрих представлял собой забавное зрелище в те годы: Ленин и Тристан Тцара сидели за столиком кафе и играли в шахматы, по городу гулял безвестный Герман Гессе, публика зачитывалась бестселлером того времени — романом Густава Мейринка «Голем».) Морис Абрамович, познакомивший Хорхе Луиса с Рембо, Уитменом и немецкими экспрессионистами, и был тем человеком, кто подарил Борхесу том Мейринка с «каббалистическим» романом «Голем». Несколько десятилетий спустя каббалистические сюжеты стали основой борхесовских философских новелл и эссе — «Оправдание каббалы», «Алеф», «Письмена Бога», стихотворения «Голем». По всей видимости, воспользовавшись советом Рафаэля Кансинос Ассенса, испанского писателя и переводчика (среди его работ — трехтомный Достоевский и «Тысяча и одна ночь»], Борхес обратил внимание на книги и статьи Гершома Шолема, автора знаменитой книги «Основные направления в еврейском мистицизме», к материалам которой часто обращаются и отечественные культурологи (в частности, С. С. Аверинцев].

«Великий писатель создает своих предшественников», писал однажды Борхес. В этом смысле его обращение к каббале — попытка обозначить своего предшественника в истории культуры. Каббала говорит о букве как о метафоре. Борхес говорит о метафорах культуры — букве, слове, книге, библиотеке. Каббала для Борхеса — особый способ читать книгу. Каббалистический миф — отличный сюжет для фантастического рассказа. «Идея Бога, — говорит Борхес, — существа разумного, всемогущего и, кроме того, любящего нас, — один из наиболее удачных вымыслов фантастической литературы». В конечном счете, интерес Борхеса к религиозной мифологии — это интерес архивиста, отыскавшего забытую страницу, безжалостно вырванную атеистическим веком из истории мировой культуры.

И. Петровский

Различные и, порой, противоречащие яруг другу религиозные учения — их обычно объединяют под названием «каббала» — восходят к понятию священной книги, совершенно чуждому нашему западному складу мышления. Говорят, что у нас есть аналогичное понятие — понятие классической книги. Мне кажется, с помощью Освальда Шпен-глера и его книги «Der Untergang des Abendlandes» (Закат Европы) легко можно продемонстрировать, что понятия эти противоположны[1].

Возьмем слово «классический». Откуда оно происходит? «Классический» происходит от слова «classis», что значит «фрегат», «эскадра». Классическая книга — книга выстроенная, готовая сойти со стропил; shipshape, как говорят англичане[2]. Кроме этого, относительно скромного своего значения классическая книга — единственная в своем роде. Так, мы говорим, что «Дон Кихот», «Божественная комедия», «Фауст» — классические книги.

Хотя эти книги и возведены в культ, отношение к ним соответствует другому понятию. Греки считали «Илиаду» и «Одиссею» классическими произведениями; Плутарх рассказывает, что у Александра Македонского в изголовье всегда лежал список «Илиады» и его меч, обе вещи — символы его воинственной судьбы. Безусловно, ни одному греку не могло прийти в голову, что в «Илиаде» каждое слово совершенно. В Александрии для изучения «Илиады» собирались библиотекари; в процессе изучения текста они внесли столь необходимые (а сейчас, к сожалению, утраченные) знаки препинания. «Илиада» была книгой выдающейся; ее считали вершиной поэзии — но никто не считал, что каждое ее слово, каждый ее гекзаметр безупречны. Такая точка зрения соответствует другому понятию.

Гораций говорил: «Иногда и добрый наш Гомер дремлет»[3]. Вряд ли кому-нибудь в голову придет сказать, что иногда добрый Святой дух дремлет.

Позабыв о музе (идея музы довольно пространна), один английский переводчик решил, что когда Гомер говорит «человек в ярости — вот моя тема», он не имеет в виду совершенство своей книги в каждом ее слове: он имеет в виду книгу, в которой возможны перестановки и которая допускает историческое изучение; такие произведения изучали и изучают с исторической точки зрения, их рассматривают в определенном контексте. Понятие священной книги совершенно иное.

Теперь представим себе книгу как средство утверждения, защиты, борьбы, истолкования и изложения религиозного учения. В античности считалось, что книга заменяет устное слово; иного ее понимания не существовало. Вспомним высказывание Платона, что книги похожи на статуи; они кажутся живыми существами, но когда их о чем-либо спрашивают, они не могут ответить. Чтобы преодолеть эту трудность, был создан Платонов диалог, разрабатывающий все возможности той или иной темы.

Обратимся к одному очень красивому и весьма любопытному посланию, которое, по Плутарху, Александр Македонский отправил Аристотелю. Он только что опубликовал свою «Метафизику», то есть приказал снять с нее несколько копий. Александр подверг книгу критике, упрекнул Аристотеля, мол, теперь все смогут узнать то, что раньше было доступно только избранным. Защищаясь, Аристотель с неизменной искренностью отвечает Александру: «Книгу мою опубликовали и не опубликовали». В ту пору предполагалось, что в книге невозможно полностью раскрыть тему, что книга — всего только подспорье в устном обучении.

По разным причинам Гераклит и Платон критиковали Гомера. Его книги почитали, но не считали их священными. Понятие священной книги специфически восточное.

Пифагор не оставил нам ни одной написанной строчки. Полагают, что он не хотел связывать себя определенным текстом. Он хотел, чтобы его мысль продолжала жить и усложняться после его смерти — в сознании учеников. Отсюда происходит выражение «Magister dixit», всегда применяемое в отрицательном смысле». «Magister dixit» не означает «так сказал учитель» — и спор окончен. Один пифагореец выдвигал идею, по всей видимости, не входившую в традицию Пифагора, — идею циклического времени. Когда ему возражали, что «этого нет в традиции», он отвечал: «Magister dixit», и это означало, что он может вносить что-то новое. Пифагор считал, что книги сковывают мысль, или, говоря словами Писания, что буква убивает, а дух оживляет.

В главе «Заката Европы», посвященной магической культуре, Шпенглер указывает, что прототипом магической книги является Коран. Для улемов — мусульманских богословов — Коран представляет собой книгу, совершенно отличную от других. Для них эта книга (невероятно, но именно так) более древняя, чем арабский язык; ее нельзя изучать ни с исторической, ни с филологической точки зрения, поскольку она древнее создавших ее арабов, языка, на котором она написана, вселенной. Коран ни в коем случае не считается делом рук господних; это книга более интимная и таинственная. Для ортодоксальных мусульман Коран — атрибут Господа, как и Его гнев, Его милость и Его справедливость. В том же Коране говорится о таинственной книге, книге-матери, небесном прообразе Корана: она находится на небесах и почитается ангелами.

Таково понятие священной книги, совершенно противоположное понятию книги классической. В священной книге священны не только слова, но и буквы, которыми они написаны. Каббалисты воспользовались этой идеей для изучения Писания. Я подозреваю, что modus operand[4] каб-балистов был предопределен их стремлением инкорпорировать положения гностиков в иудейский мистицизм — с тем чтобы привести его в согласие с Писанием и с ортодоксией. В любом случае нетрудно понять (я почти не имею права говорить об этом), в чем же заключается modus operandi каббалистов, начавших применять свою необычную науку на юге Франции, на севере Испании — в Каталонии, и затем — в Италии, в Германии, с течением времени и в других местах[5]. Пришли каббалисты и в Израиль, хотя произошли они и не оттуда; произошли они скорей от мыслителей-гностиков и катар[6].

Идея заключается в следующем: Пятикнижие, Тора — это священная книга. Бесконечный разум снизошел к выполнению человеческой задачи — созданию книги. Святой дух снизошел до литературы, что так же невероятно, как и предположение, что Бог снизошел до человеческого облика. Но в этом случае он поступил более тонко: Святой дух снизошел до литературы и написал книгу. В этой книге нет ничего случайного. Наоборот, во всем, что написано человеком, всегда есть что-то случайное.

Хорошо известно, каким суеверным почитанием окружены «Дон Кихот», «Макбет», «Песнь о Роланде» и многие другие книги, чаще всего одна в каждой стране — за исключением Франции, где литература так богата, что в ней могут существовать две классические традиции; но я не буду вдаваться в разбор этой проблемы.

Итак, если бы какой-нибудь серван-тист вдруг сообщил, что «Дон Кихот» начинается с двух односложных слов, заканчивающихся буквой «N» «EN» и «UN», что затем следует слово из пяти букв (место), потом идут два двусложных слова, затем слово из шести букв, и если бы он сделал из этих своих наблюдений выводы, его бы немедленно сочли сумасшедшим. Библию изучают именно таким способом.

Говорят, например, что она начинается буквой «бет», первой буквой слова «Брешит»[7]. Почему в ней говорится, что «вначале боги создал небо и землю», глагол в единственном числе, а существительное — во множественном? Почему Библия начинается с буквы «бет»? Потому что эта буква на древнееврейском языке значит то же, что «б» — начальная буква слова «благословение» — в испанском, а текст не мог начинаться с буквы, которая соответствовала бы проклятию; он должен был начаться с благословения. «Бет» — первая буква древнееврейского слова «браха», означающего благословение.

Есть и другое очень любопытное обстоятельство, которое должно было повлиять на каббалу. Бог, чьи слова были инструментом его деятельности (как рассказывает великий писатель Сааведра Фахардо[8]), создал мир с помощью слов; Бог сказал — «Да будет свет», и появился свет. Отсюда следовал вывод, что мир был создан словом «свет» или той интонацией, с которой Бог произнес слово «свет»; если бы он произнес другое слово с другой интонацией, результатом был бы не свет, а что-то иное.

Мы подходим к чему-то еще более невероятному, чем все, что я говорил до сих пор. К тому, что должно шокировать наш западный разум (во всяком случае — мой шокирует), но мой долг рассказать об этом. Когда мы рассуждаем о словах, мы полагаем, что с исторической точки зрения слова были вначале сочетанием звуков, а затем стали словом. Наоборот, в каббале (что означает «предание», «традиция»), считается, что буквы предшествуют звукам, что не слова, обозначаемые буквами, а сами буквы были инструментом Бога. Это все равно, как если предположить, что наперекор всякому опыту письменное слово предшествовало слову устному. В таком случае, в Писании нет ничего случайного. Все должно быть предопределенным. Например, число букв в каждом стихе.

Затем устанавливают соответствия между буквами. Писание рассматривают таким образом, как будто это зашифрованное письмо, криптограмма, и изобретают различные шифры, чтобы прочесть его. Можно взять любую букву Писания, отыскать другое слово, начинающееся с этой буквы, и прочесть это значащее слово. И так с каждой буквой текста.

Так же могут быть образованы два алфавита: например, первый — от «а» до «л», а другой — от «м» до «я», или в соответствующих буквах еврейского алфавита; считается, что буквы верхнего алфавита соответствуют буквам нижнего алфавита. Затем текст может быть прочитан (прибегнем к греческому слову) способом «бустрофедон»[9]: то есть справа налево, затем — слева направо, затем опять — справа налево. Также нужно установить для каждой буквы числовое соответствие. Все это складывается в тайнопись, она может быть расшифрована, и мы можем получить результаты, так как их получение было предусмотрено бесконечной мудростью Божьей. Таким образом, с помощью этой тайнописи — работы, напоминающей дешифровку из «Золотого жука» Эдгара По, — подходят к доктрине.

Я подозреваю, что доктрина предшествовала modus operandi. Я подозреваю, что в каббале происходит то же, что и в философии Спинозы: геометрический порядок считается вторичным[10].

Любопытный modus operandi каббалистов основан на одном логическом предположении — на том, что Писание представляет собой совершенный текст, а в совершенном тексте ничто не может быть волей случая. Совершенных текстов не существует; во всяком случае тексты, созданные людьми, совершенными не бывают. В прозе больше внимания уделено смыслу слов; в поэзии — звуку. Разве можно предположить существование хоть одной оплошности или слабого места в тексте, созданном Святым духом? Все в нем должно быть фатально. Из этой фатальности каббалисты и вывели свою систему.

Если Священное писание — не бесконечное письмо, то чем же оно отличается от стольких разновидностей письма, созданного человеком? Что же отличает Книгу Царств от книги по истории и Песнь Песней — от простого стихотворения? Остается предположить, что у всех у них бесконечно много значений. Скот Эуригенский говорил, что Библия имеет бесконечно много значений, словно разноцветное оперенье королевского павлина[11].

Согласно другой теории, в Писании четыре смысла. Систему можно изложить таким образом: вначале есть существо, аналогичное Богу Спинозы, только Бог у Спинозы бесконечно богат, а Эн-Соф бесконечно беден. Речь идет о Первоначальном существе; невозможно сказать о нем, что оно существует, поскольку если мы признаем, что оно существует, то существуют и звезды, и люди, и муравьи. Как же они могут существовать с ним наравне? Нет, Первоначального существа не существует. Также нельзя сказать, что оно мыслит, поскольку мыслить — это значит совершать логический процесс с переходом от предположения к заключению. Мы не можем сказать также, что оно любит, поскольку любить нечто — значит чувствовать, что нам чего-либо недостает. Также — что он творит. Эн-Соф не творит, поскольку творить — значит ставить перед собой цель и достигать ее. Кроме того, если Эн-Соф бесконечно (многие каббалисты сравнивают его с морем — символом бесконечного), как оно может любить другое? И что другое оно могло бы создать, кроме еще одного бесконечного существа, неотличимого от него самого? Так как сотворение мира, к сожалению, необходимо, существует десять сефирот-эманаций, происходящих от него, но и одновременных ему.

Мысль о вечном существе, всегда имеющем эти десять эманации, понять нелегко. Эти десять эманации возникают одна из другой. Текст говорит нам, что они соответствуют десяти пальцам рук[12]. Первая эманация называется Короной и сравнима она со световым лучом, происходящим от Эн-Соф; со световым лучом, не преуменьшающим величину беспредельного существа, которую преуменьшить невозможно. Из Короны возникает другая эманация, из другой — третья, из третьей — четвертая, и так до десяти. Каждая эманация имеет три части. Первая из трех частей связывает эманацию с Верховным существом. Вторая, центральная — наиболее важная часть, а третья связывает ее с последующей эманацией.

Все десять эманации образуют человека, которого зовут Адам Кадмон, Человек-архетип. Он обитает на земле, и мы являемся его отражением. Из десяти эманации этот человек создает один мир, создает другой, и так до четырех. Третий мир — это наш материальный мир, а четвертый — мир ада. Все они заключены в Адаме Кадмоне, вмещающем в себя и человека, и его микрокосм — все на свете.

Я рассказываю вам не об экспонате из музея истории философии: я думаю, что у этой системы есть применение — она может помочь нам в наших рассуждениях и попытках понять вселенную. Во все века гностики предшествовали каббалистам; их система, постулирующая неопределенного Бога, сходна с системой каб-балистов. От этого Бога, называемого «Pleroma» (Цельность)[13], происходит другой Бог (я следую превратной версии Иренео), от него исходит следующая эманация, от той — еще одна, и каждая из них образует небо (существует целая башня эманации). Их число приближается к тремстам шестидесяти пяти, ведь астрология многосоставна. Когда мы достигаем последней эманации, чья божественная сущность стремится к нулю, мы видим Бога, которого зовут Иегова — он и создает этот мир.

Почему в созданном им мире столько пороков, столько ужаса, столько греховности, столько физического страдания, столько вины, столько преступлений? Потому что божественное убывает и создает этот испорченный мир лишь тогда, когда достигает Иеговы.

С тем же самым механизмом мы сталкиваемся в случае с десятью се-фирот-эманациями и четырьмя мирами, созданными Божеством. По мере удаления от Эн-Соф, от беспредельного, от сокрытого, от тайного, — так называют его на своем метафорическом языке каббалисты, — десять эманации утрачивают божественную силу и приближаются к последней эманации, создающей тот мир. где обитаем мы, столь порочные, столь подверженные несчастью, столь скоротечные в счастье; это не абсурдная мысль; мы сталкиваемся в этом случае с вечной проблемой — проблемой зла, блестяще изложенной в книге Иова, представляющей собой, по Фрейду, лучшее из всех литературных произведений.

Вспомните историю об Иове[14]. Он человек справедливый, но преследуемый, жаждущий оправдаться перед Богом, проклятый своими друзьями, но верящий, что он оправдается, и в конце концов Бог обращается к нему из грозовой тучи. Он говорит ему, что находится вне человеческих измерений. В доказательство он приводит два любопытных примера — слона и кита — и говорит, что они созданы им самим. Мы должны понять, комментирует этот эпизод Макс Брод, что слон, Begemoth (Животные)[15], настолько огромен, что его имя стоит во множественном числе, а Левиафан может быть сразу двумя чудовищами — китом и крокодилом[16]. Он говорит, что Он, как и эти чудовища, неинтеллигибелен и поэтому не может быть познан людьми.

К такому же выводу приходит и Спиноза; он считает, что наделение Бога человеческими свойствами напоминает рассуждения треугольника о том, что Бог имеет безупречно треугольную форму. Представление о справедливости, милосердии Бога содержит в себе столько же антропоморфизма, сколько утверждение, будто у Бога есть лицо, глаза и руки.

Таким образом, мы имеем высшее божество и нисходящие от него эманации. Эманации кажутся наиболее безобидным способом лишить Бога вины. Чтобы вина, как говорил Шопенгауэр, происходила не от короля, а от его министров и чтобы наш мир был создан этими эманациями.

От зла пытались защищаться несколькими способами. Начнем с классического способа теологов, согласно которому зло есть отрицание и сказать «зло» означает просто-напросто констатировать отсутствие блага; для каждого чувствительного человека этот способ совершенно ложный. Любое физическое страдание в той или иной степени более живуче любого удовольствия. Несчастье не есть отсутствие радости, оно что-то утверждает; когда мы несчастливы, мы ощущаем свое состояние как несчастье.

Существует один очень элегантный, но совершенно ложный аргумент Лейбница, обосновывающий существование зла[17]. Представим себе две библиотеки. Первая состоит из тысячи экземпляров «Энеиды» — ее по праву считают превосходной книгой. Другая библиотека содержит тысячу книг разной ценности и одна из них — «Энеида». Какая из двух библиотек лучше? Безусловно, вторая. Лейбниц приходит к выводу, что зло есть необходимое условие разнообразия мира.

Другой пример, который часто приводят в этой связи, — это пример с прекрасной картиной, предположим, принадлежащей кисти Рембрандта. На полотне есть темные пятна, они могут соответствовать злу. Лейбниц, кажется, забывает, что одно дело, когда в его примере с полотнами и книгами в библиотеке могут быть плохие книги, и совсем другое дело — быть этими книгами. Если мы — одна из этих книг, то нам суждено гореть в аду.

Не все испытывают восторг, — я не могу сказать, испытывал ли его я, — перед Киркегором, считавшим, что если бы для мирового разнообразия было необходимо, чтобы в аду горела одна душа, и это была бы его душа, то из глубин преисподней он пел бы аллилуйю Всемогущему[18].

Не знаю, легко ли петь аллилуйю в такой ситуации; не знаю, думал ли бы Киркегор точно так же, побывай он несколько минут в преисподней. Но мысль, как видите, относится к важной проблеме — проблеме существования зла, которая у гностиков и каббалистов решается сходным образом[19].

Гностики и каббалисты выдвигают теорию, что вселенная является делом рук несовершенного божества, чья доля божественности стремится к нулю. Иными словами, делом рук божества, которое не есть сам Бог. Божества, далеко отстоящего от Бога. Не знаю, может ли наш разум оперировать такими грандиозными и пространными понятиями, как Бог, божество или доктрина Василида о существовании у гностиков трехсот шестидесяти пяти эманации. Безусловно, однако, что мы можем принять мысль о совершенном божестве, о божестве, призванном замесить этот мир из неудачного материала. Мы бы пришли в этом случае к мысли Бернарда Шоу о том, что «Бог сам себя вершит». Бог есть существо, не принадлежащее прошлому, и даже, наверно, не принадлежащее настоящему: он есть вечность. Бог есть существо, которое может существовать в будущем: если мы благородны, интеллигентны, талантливы, мы помогаем творить Бога[20].

В «Огне нетленном» Уэллса варьируется сюжет Книги Иова; герои также похожи друг на друга. Герой Уэллса спит под наркозом; ему снится, что он входит в лабораторию. Обстановка в ней бедная, за работой сидит старик. Этот старик — Бог; он ужасно раздражен, «Я делаю все, что в моих силах, — говорит он ему, — но в действительности приходится бороться с материалом очень неуступчивым». Вероятно, зло и есть этот неуступчивый материал Бога, а благо есть добро. Но благо должно в конце концов победить, и оно побеждает. Я не знаю, верим ли мы в прогресс; я думаю, что да, по крайней мере в прогресс, имеющий форму гетевской спирали: мы движемся вперед и возвращаемся назад, но в целом мы совершенствуемся. Как можно говорит об этом в нашу столь жестокую эпоху? Безусловно, сегодня берут в плен и сажают в тюрьмы, возможно и в концентрационные лагеря; но в плен берут врагов. Во времена Александра Македонского казалось естественным, когда победившая армия уничтожала всех побежденных и когда побежденный город стирался с лица земли. Наверно, в интеллектуальном отношении мы также совершенствуемся. Подтверждением тому — это скромное событие, свидетельствующее, что нас интересует ход мысли каббалистов. Наш разум открыт, и мы готовы изучать не только чужой разум, но и чужое неразумие, чужие предрассудки. Каббала — не только музейный экспонат, но и особого рода метафора мышления.

Сейчас я бы хотел поговорить об одном из мифов, об одной из самых любопытных легенд каббалы. Это легенда о големе, которая вдохновила Мейринка на знаменитый роман, а меня — на стихотворение[21]. Бог берет кусок земли («Адам» означает «красная земля»), вдыхает в него жизнь и создает Адама — первого голема каббалистов. Он был создан божественным словом, дыханием жизни; и так как в каббале говорится, что все Пятикнижие представляет собой зашифрованное имя Божье, то если кто-нибудь завладеет именем Божьим, состоящим из четырех букв — тетраграмматоном — и сумеет правильно его произнести, то он создаст мир и вдохнет жизнь в голем — человека.

Легенды о големе превосходно обработал Гершом Шолем в недавно мной прочитанной книге «Символизм каббалы»[22]. Я обнаружил, что первоисточники искать бессмысленно, поэтому обращаюсь к этой книге, лучше всего раскрывающей тему. Я прочитал замечательный и, думаю, точный перевод (я ведь не знаю древнееврейского) книги «Сефер Иетцира», то есть «Книги Творения», выполненный Леоном Дюжане[23]. Я прочитал перевод «Зогара», или «Книги Сияния». Однако эти книги были написаны не для того, чтобы учить каббале, а для того, чтобы внушать ее; для того, чтобы изучающий каббалу мог прочесть их и чувствовать себя благодаря им более подготовленным. Они не раскрывают всей истины — точно так же, как опубликованные и неопубликованные трактаты Аристотеля.

Вернемся к голему. Предполагают, что если раввин поймет или откроет секрет имени Бога и произнесет его над человеческим телом, вылепленным из глины, тело оживет и будет называться «голем». В одной из версий этой легенды на лбу у голема написано слово ЕMЕТ, что означает «истина». Голем растет. Приходит время, и вот он уже такой огромный, что его хозяин не в состоянии до него дотянуться. Хозяин просит, чтобы голем завязал ему туфли. Голем наклоняется, и раввину удается, дохнув, стереть «алеф», то есть первую букву слова ЕМЕТ. Остается МЕТ — смерть. Голем превращается в прах.

В другой легенде один раввин — или несколько раввинов, несколько волхвов — создают голем и отправляют его к другому учителю, который также умеет создавать голем, но очень далек от всей этой суеты. Раввин заговаривает с ним, и голем не отвечает ему, потому что он лишен способности понимать и говорить. Раввин изрекает: «Ты — поделка волхвов; возвращайся в свой прах». Голем падает, сраженный наповал.

Наконец, еще одна легенда, рассказанная Шолемом. Многие ученики (один человек не в состоянии изучить и истолковать «Книгу Творения») пытаются создать голем. Голем рождается с кинжалом в руке и просит своих создателей, чтобы они убили его, «потому что если я останусь жить, меня станут боготворить будто идола». Для иудеев, как и для протестантов, идолопоклонничество — один из наиболее тяжких грехов. Они убивают голем.

Я пересказал несколько легенд, но хотел бы вернуться к самому началу — к доктрине, заслуживающей, как мне кажется, пристального внимания. В каждом из нас есть частица божественности. Очевидно, что наш мир не может быть делом рук справедливого и всемогущего существа и что он зависит от нас самих. Вот какой урок преподает нам каббала помимо того, что она остается областью интересов историков и грамматиков. Как и знаменитое стихотворение Гюго «Се que dit la bouche d’ombre», каббала проповедует то, что греки называли апокатастасис: все существа, включая Каина и дьявола, в финале долгих перерождений снова сольются в божестве, от которого они однажды произошли[24].

Перевел с испанского И. М. Петровский

Примечания:
[1] Шпенглер Освальд (1880—1936) — немецкий философ. Борхес имеет в виду проводимое Шпенглером разграничение между «магической» визан-тийско-арабской культурой и «классической» эллинской.
[2] Буквально — «как на корабле», все в полном порядке.
[3] «Но я рассержусь, когда задремать случится Гомеру» (Квинт Гораций Флакк. Наука поэзии, пер. М. Гаспарова).
[4] Способ действий, метод (лат.).
[5] Как доктрина каббала сформировалась в XIII в. в Испании. В Палестину каббалисты пришли только в XVI в.
[6] Гностики — одна из наиболее значительных раннехристианских сект. Катары — европейская разновидность манихейской ереси (также: патарены, альбигойцы, богомилы).
[7] Вначале (древнеевр.).
[8] Сааведра Фахардо (1584—1648) — испанский писатель и дипломат, комментатор Библии.
[9] Способ вспашки поля, напоминающий непрерывную вязь меандра, «ходом быка».
[10] Согласно нидерландскому философу Боруху Спинозе (1632 — 1677), весь мир есть особого рода математическая система и может быть до конца познан геометрическим способом.
[11] Скот Эуригенский — знаменитый ирландский философ IX в., считавший человеческий разум эманацией разума божественного, а основные человеческие идеи — теофаниями.
[12] Борхес, очевидно, имеет в виду «Сефер Йетцира» (см. далее).
[13] Борхес пользуется излюбленным Платоновым термином «плэромэ» — «полнота», «целостность».
[14] Иов — страждущий праведник, главный персонаж ветхозаветной книги.
[15] Макс Брод — австрийский писатель, друг Ф. Кафки. Бегемот и слон упоминаются в Библии как символы непознаваемости Бога. Являются аналогами Левиафана.
[16] Левиафан — морское животное, описывающееся в Библии как крокодил, гигантский змей или дракон.
[17] Готфрид Эфраим Лейбниц (1646— 1716) — немецкий философ, математик, логик и физик.
[18] Серен Киркегор (1813—1855) — датский теолог, философ и математик. Борхес имеет в виду рассуждения Киркегора о проблеме зла из знаменитой книги «Или — или» (1843).
[19] Гностики и каббалисты считают, что мир — антипод Бога.
[20] Гностики и каббалисты считают, что человек может активно вмешиваться в божественно-космический процесс истории.
[21] Густав Мейринк (1868—1932) — австр. писатель, автор романа «Голем», в котором фантастические картины, восходящие к каббалистической мистике, сочетаются с сатирическим изображением пражского гетто. Голем — «комок», «неоформленное», «неготовое» — оживляемый магическими средствами глиняный великан.
[22] Гершом Шолем — выдающийся знаток иудейского мистицизма.
[23] «Сефер Иетцира» — трактат, созданный между III и VIII вв. евреями Испании и Прованса. Основной тезис — сакральное происхождение и магический смысл 22 букв еврейского алфавита. «Зогар» — основной текст каббалистической мудрости, написанный на арамейском языке в Кастилии. Приписывается перу Моше де Леона. Здесь получило развитие учение об эманациях («сефирот»), а также о бескачественной беспредельности Божества Эн-Соф.
[24] Борхес имеет в виду стихотворение Виктора Гюго «Что поведала тень». Апокатастасис (древнегреч.) — возвращение к изначальной целостности.

ж. «Даугава» 7/1988