Акелла не верит в Бога

Три года назад из Чечни в Минск пришла похоронка. Мать не перенесла потери сына: инсульт и его страшное последствие — паралич.

Похоронка была ошибочной, и вскоре Дмитрий вынужден был демобилизоваться и вернуться к больной матери.
— Десантники вешают ларингофон на шею. Этот прибор воспринимает и передает вибрации голосовых связок. Микрофончик у рта из американских кинобоевиков — чушь, останется в первых же зарослях кустов, через которые придется проламываться. Но все равно в бою слышны только выстрелы, разрывы гранат, а в эфире — мат. Понять друг друга можно только по жестам. Несколько круговых взмахов над головой кистью руки обозначают приказ рассредоточиться и залечь, — рассказывает Дмитрий.

Отец был офицером, и после восьмого класса сын пошел по его стопам — в Минское Суворовское училище. Потом была учеба в Рязанском Высшем военно-десантном училище. Развал Советского Союза привел к тому, что белорусский парень стал лейтенантом Российских Вооруженных сил и вскоре был отправлен в Чечню: приказ можно обжаловать, но только после его исполнения. Подтверждая слова собеседника, Дмитрий часто говорит «так точно». То ли ностальгия по армии, то ли легкая бравада, свойственная людям, много испытавшим в жизни.

— «Боевой чен» три-четыре года проходил обучение в лагерях по подготовке боевиков. Он — религиозный фанатик, а в крови у него полтора кубика героина. Инстинкт самосохранения отсутствует напрочь. Я их Коран от корки до корки читал — врага надо знать. Для них убить неверного — попасть в рай. А неверные — это я и мои ребята. Первое, что делают солдаты после боя — идут в кусты. Не от страха, а потому что во время многочасовой перестрелки не до того.

Из учебки солдаты приходят салагами. Их хоть двадцать выпускай на «чена» — он их голыми руками разорвет, испугаться не успеют. Моя задача сделать так, чтобы они умели правильно действовать на автопилоте, потому что в бою разум все равно отключается. В бою страшно всем: и мне, и моим бойцам, а надо заставить этих 60-80 человек, которым страшно, идти вперед, под пули. Поэтому салаги из учебки должны сразу понять, что я — командир. А я в принципе такой же мальчишка, как они. У меня нет времени доказывать свой авторитет, я просто спрашиваю: «Кто из вас самый крутой?» Обязательно кто-то говорит: «Ну, я». «Солдат, у тебя есть полторы минуты, чтобы положить меня на обе лопатки». Он не может меня победить, даже если выше и шире в плечах. Я — профессионал, а они — салаги, даже если нему-то на гражданке учились, карате, там, или айкидо. Я ничему не учился, но я воевал. После этого они понимают, что Акелла в этой стае — я.

Он невысокого роста и отнюдь не богатырского сложения, но когда он говорит «Акелла — я», понимаешь, что быть командиром — это призвание.

— Чтобы рота стала слаженным механизмом, сначала приходится салаг сломать психологически. Если солдат начнет задумываться: убивать или не убивать в бою, он погибнет сам и всех подведет, ляжет вся рота. Когда нам попадается «чен», который резал женщин, я вывожу его в наручниках, ставлю на колени перед строем солдат. Рассказываю, что он сделал. Обязательно рассказываю всем! А потом спрашиваю: «Как вы думаете, достоин ли он жизни?» Ответ всегда однозначный.

Тогда я самого молодого солдата вызываю, даю ему пистолет — стреляй. Одно дело — стрелять по мишени, другое — убивать в бою. Но в человека в наручниках… Жестоко? Да! Но воевать по правилам невозможно, войны по правилам не бывает. Командир ставит нашему подразделению боевую задачу, и ему все равно, как я ее буду выполнять. Если бы узнали, как я это делаю, может, меня бы и под трибунал отдали.

За несколько дней до нашей встречи Дмитрий узнал, что недавно в Чечне погиб его друг, боевой офицер.
— Когда берем село, с вечера «чены» палят из всех орудий в белый свет как в копеечку. И иногда случайно попадают. Я ночью в село не сунусь: они знают все ходы-выходы, а я не знаю, и отправить туда ребят — значит отправить в засаду. А утром «чены» уже ушли. Парни злые, усталые. У одного друга убили, он вытаскивает из хаты женщину, приставляет нож к горлу: «Говори, куда они ушли!» Она знает, у них родственные связи там до десятого колена. Я к нему подхожу, говорю: «Если ты хочешь кого-нибудь ударить ножом, начни с меня». Я всегда учил своих солдат: «Нельзя быть зверьми, иначе зачем мы здесь воюем?» Но в целом мирное население, несмотря на пропаганду боевиков, встречало нас хорошо, потому что нам жаль их, солдаты делятся с ними последним, тащат еду, одежду к ним в хижины.

Запасы бензина чеченские боевики пополняют прямо из нефтепроводов. К трубе прикладывают телогрейку и после стреляют из «калашника». «Телага» гасит искру, и нефтепродукты не возгораются. Дырку потом затыкают деревянным колышком. Таких затычек, по словам Дмитрия, на каждый километр! нефтепровода по несколько штук.

— Но и среди чеченских боевиков есть нормальные люди, достойные уважения. Те, кто понимает, что они не правы. Но они не могут выскочить из системы. Сложить оружие и вернуться мирно жить в свой аул им не дадут: мы воюем, а ты, падла, тут отъедаешься да с женой милуешься. И перебежать на нашу сторону не могут. Если бы ко мне перебежал «чен», я его бы, конечно, принял, воспользовался его информацией, но он был бы чем-то вроде пленного, потому что если человек предал один раз, доверять ему нельзя.

Примерно пятая часть боевых операций заканчивается рукопашной, когда боевиков нужно вытащить из домов, в которых они засели.
Солдат не может стать солдатом, если он не был на войне. Армия должна воевать, потому что это ее прямая функция. Армия создается государством для войны. А защита или нападение — это просто тактика войны. Я часто задавал себе вопрос, хочу ли опять в Чечню. Там я нужен, я на своем месте. Тут делать нечего, здесь я — никто, а там я профессионал, зарабатываю деньги и делаю то, что умею. И все друзья остались там. Хотя и здесь, на гражданке, моим умениям и знаниям могло бы найтись применение. В такой маленькой стране, как Беларусь (Дмитрий до сих пор считает себя гражданином Советского Союза — прим. авт.), победить преступность можно в очень краткие сроки. Есть группа молодых офицеров, тоже прошедших войну, которые думают так же, как я. Вылавливаем какую-нибудь «шестерку» из криминального мира — до верхушки ведь так сразу и не добраться. Вкалываем ему без суда и следствия несколько кубиков «эликсира правды», и он сдает всех, кого знает. И дальше по цепочке вылавливаем всех.

— Но ведь преступников надо брать только с поличным! Вы не сможете предъявить им обвинения и доказать вину, даже если будете знать их имена и адреса. А «без суда и следствия» — это похоже на фашизм.
— А когда человек грабит, насилует, убивает — вы считаете, он достоин жизни? Разве зона его исправит? Сегодня столько террористов — из-за неправильного понимания нашим обществом гуманности. Вот отморозки и думают: этим удалось получить самолет, деньги и улететь, а чем я хуже? И я попробую захватить заложников. Отряд «Альфа» — это профессионалы, но чаще всего их вызывают не для работы. «Альфовец» сообщает: первый взял цель, это значит снайпер готов стрелять. И приказ нужен сейчас, потому что когда долго смотришь в прицел, затекает глаз, можно промахнуться. Но, как правило, приказа стрелять не следует. Так зачем же тогда вообще отряд вызывать?

Дмитрий уже твердо решил подать рапорт на восстановление в рядах Вооруженных сил. А в Чечню или нет — решит приказ.
— Однажды берем аул, а в одном из домов «чен» убивает женщину только за то, что она готовила еду для наших солдат. Ножом от лобка до груди — и все внутренности падают на пол. Мне тогда буквально четырех секунд не хватило, чтобы перехватить его руку. Если бы Бог был, он дал бы мне эти четыре секунды…

Анна Анатольева.
г. «Экспресс-новости» 11/2002 с. 11