Курилов С. — «Побег»

Рассказ об экстремальном побеге на Запад

Вопрос о «въезде-выезде» Слава Курилов решал индивидуально, не дожидаясь парламентских слушаний. В декабре 1974 года недалеко от филиппинских берегов он прыгнул в Тихий океан с борта туристского лайнера «Советский Союз».
По профессии — океанограф, по натуре — романтик, по призванию — путешественник, исследователь, испытатель, он был негласно приговорен к иной судьбе — объявлен «невыездным» за то, что во время войны его отец был в плену. Смириться с таким заключением он не пожелал и предпочел другой приговор — десять лет лишения свободы. Но заочно.
Свободу он обрел сразу же. Трое суток абсолютной свободы в океанских волнах. Об этом его повесть «Побег», сокращенный вариант которой вы прочтете.
Все планы его сбылись. Работал за Полярным кругом в составе американской нефтяной экспедиции. Исследовал дно Ледовитого океана. Плавал на канадских океанографических судах в экваториальных морях. Месяц прожил один в гондурасских джунглях…
Сегодня Слава Курилов — научный сотрудник Израильского исследовательского института океанографии и лимнологии.
Уроженец России, русский, гражданин Канады, Слава Курилов живет в Иерусалиме, работает в Хайфе.
Он мог утонуть, но — выплыл.

Я посмотрел на часы: времени оставалось совсем немного. Было так хорошо сидеть среди людей и ни о чем не думать.
«Пора,— услышал я голос.— Лайнер у северной оконечности острова. У тебя есть полчаса». Я вернулся в каюту сделать последние приготовления. Надел короткую майку, узкие шорты, чтобы не мешала ни одна складка, несколько пар носков, необходимых на острых рифах, на шею повязал платок на случай, если придется перевязать рану. Мысль о спасательном жилете я отбросил сразу: он бы сильно замедлял плавание, да и не решился бы я пронести его на корму. У меня был амулет. Я приготовил его сам еще в Ленинграде по указаниям, взятым из книги царя Соломона, переведенной неизвестно кем и попавшей ко мне из «самиздата». Он предохранял от акул и других опасностей, но его действие ограничивалось только одними сутками.
Записку или письмо я не мог оставить: ее могли прочитать до того, как я появлюсь на корме.
Я присел на койку. С этой минуты я, слабый человек, бросаю вызов государству.

Я жил в государстве, где все люди были скованы одной гигантской невидимой цепью — некоей идеологией, больше похожей на заклятье злого волшебника. Я видел страх в людях — в их глазах, в их позах, в манере разговаривать, прислушиваясь и оглядываясь. Страшно видеть миллионы здоровых, сильных людей, подавленных постоянным страхом, страшно жить среди них.
В тот день, когда мне уже в который раз отказали в визе для работы на океанографических судах дальнего плавания, мое терпение пришло к концу. Обычно мне отказывали без указания причин. На этот раз в моем личном деле была приписка-приговор: «Товарищу Курилову — посещение капиталистических государств считаем нецелесообразным». Все во мне взвилось на дыбы! Выход был только один — бежать! Куда угодно, только бежать прочь. Я почувствовал себя изгнанником и стал внутренне свободным. Оставалось одно — дождаться подходящего случая и бежать.

И случай вскоре представился. Я случайно прочел в газете объявление, что большой пассажирский лайнер идет к экватору с туристами на борту. Никаких виз не требовалось: в течение двадцати дней лайнер будет находиться в открытом океане без заходов в иностранные порты. Круиз назывался «Из зимы в лето», местом сбора туристов был Владивосток.
Отход лайнера был назначен на 8 декабря. По пути во Владивосток самолет делал короткие остановки в Иркутске и в Хабаровске. Холодный, пронизывающий ветер при сорокаградусном морозе. Все вокруг кажется безжизненным и унылым, как на заброшенной планете. Люди закутаны с ног до головы, лиц нельзя различить, походка какая-то неестественная — все стараются поворачиваться спиной к ветру, сжаться в комок и часто подпрыгивают.

Владивосток был завален снегом. Дорогу от аэропорта к центру расчистили на небывалую ширину — ожидался приезд американского президента. У причала, видимый издалека, стоял наш лайнер. Лайнер «Советский Союз» был построен в тридцатых годах в Германии и назывался тогда «Адольф Гитлер». Говорили, что это была личная яхта фюрера. Во время войны он был потоплен, а после поднят со дна советскими специалистами. В начале семидесятых годов он все еще был самым крупным грузо-пассажирским судном в стране. Его использовали на дальневосточных линиях, подальше от глаз законных владельцев — лайнер не заходил в порты свободного мира, где на него могли наложить арест.

Маршрут предстоящего рейса держался в секрете от туристов; его не сообщили даже перед началом плавания. Известно было только, что к чужим берегам лайнер не приблизится. Зато туристов радостно известили, что в продолжение всего пути можно будет загорать под тропическим солнцем, купаться в бассейнах и любоваться красочной панорамой океана. На лайнер были приглашены специальные лекторы — знакомить нас с политическим устройством и экономическим положением близлежащих стран, а также океанолог из университета — для пополнения знаний о географии Тихого океана, то есть нам была предоставлена неограниченная возможность мысленно посетить города и страны, которые проплывут мимо, где-то близко за чертой горизонта, невидимые и недостижимые.

Меньше всего лайнер был приспособлен для побега. Все иллюминаторы поворачивались на диаметральной оси, разделявшей их на две части. Я надеялся незаметно отправиться за борт через один из них, но это полукруглое отверстие годилось разве только для годовалого ребенка. Ниже ватерлинии по обе стороны судна, от носа и до кормы, были приварены металлические крылья более метра шириной. Для прыжка с борта нужно было бы разбежаться по палубе и нырнуть ласточкой, чтобы войти в воду как можно дальше от корпуса и этих подводных крыльев. Разбег для такого прыжка был только на верхних палубах, но их высота превышала двадцать метров,— на ходу судна это мог бы сделать разве что Тарзан.
Осмотрев лайнер глазами будущего беглеца, я понял, что прыгать можно только в двух местах — между краями гигантского винта и концами подводных крыльев, там, где струя воды отбрасывается от корпуса. Оценивая взглядом расстояние от кормы до поверхности воды, не меньше высоты пятиэтажного дома, я задумался.

— Добротная тюрьма,— отчетливо заметил разум.— Побег невозможен.
— Кто знает,— ответил я…

Руководители круиза «Из зимы в лето» пытались взять под контроль все свободное время туристов. Каждая группа должна была сидеть за своим столом в ресторане, ходить вместе на лекции и в кино и участвовать в каких-то полудетских-полуидиотских играх под руководством затейников. Однажды кто-то из затейников предложил устроить соревнование по задержке дыхания. Желающие по очереди погружались в большую деревянную бочку с морской водой, а затейник засекал время на хронометре. Чемпион по задержке дыхания подозрительно долго не показывался. Когда его вытащили, он был без сознания, и его едва удалось спасти с помощью искусственного дыхания.

Я с трудом привыкал к роли пассажира и чувствовал себя примерно так же, как скаковая лошадь, если бы ее несли на носилках.
Как вы думаете, что может быть, если несколько сот здоровых, цветущих парней поселить в близком соседстве с еще большим числом молодых красивых женщин? И всего лишь на двадцать дней? Стоило спуститься вниз по трапу в жилые палубы, как можно было услышать несмолкаемый гул голосов и ощутить распыленный в воздухе запах спиртного и духов. Туристы предавались веселью с обеда и до утра — каждый драгоценный день отпуска.

Похоже было, что многие гуляки так и не найдут времени выйти на палубу — взглянуть на океан и подышать свежим морским воздухом.
В конце концов руководители круиза махнули на все рукой и предоставили туристов самим себе.

Для меня понеслись бесконечно счастливые дни. Я метался от борта к борту с горящими от бессонницы глазами и не мог наглядеться на это чудо. Океан выбирал для меня самые нарядные волны, громадные белоснежные облака опускались совсем низко, солнце показывалось из-за туч, прежде чем погрузиться в океан, и раскрашивало все небо самыми невероятными красками. Ночью я, как тень, бродил по верхней палубе, встречая восход незнакомых южных созвездий.
Мне нельзя было показывать тропики. Я чувствовал себя рожденным в неволе диким зверем, которого впервые вывели погулять на цепи в его родные джунгли. Теперь уже никакая сила не могла вернуть меня обратно.

У острова Лусон капитан неожиданно изменил курс, и мы, в первый раз за весь рейс, приблизились к берегу так близко, что даже увидели пальмы. Они столпились у воды и махали зелеными ветвями — самые бесстрашные вышли на крошечный островок и, сцепившись кронами, раскачивались под напором ветра. Крупные волны склоняли белые гребни к их подножию.

К борту невозможно было протиснуться — все туристы высыпали наверх и теснились, оттирая друг друга, чтобы увидеть своими глазами берег чужой земли. Через час или два мы снова стали удаляться в океан, а остров остался в памяти, как сон, как мираж. В дальнейшем, до самого острова Сиаргао, мы видели берега только далеко на горизонте.

Лайнер приближался к десятому градусу северной широты — острову Сиаргао — той самой намеченной мной точке, где я мог бы незаметно оставить судно ночью и вблизи берега.
Этот день, 13 декабря, был одним из самых незабываемых в моей жизни.
Я не вышел на завтрак. На обеде я присутствовал, но ничего не ел. Обычно я никогда не ел перед водолазными погружениями — даже с небольшим количеством пищи в желудке становится труднее дышать.

Заход солнца прошел пышно и торжественно, как это бывает только на Филиппинах. Спустилась непроглядно темная ночь.
Молнии сверкали в разных сторонах горизонта почти беспрерывно. «Идет хороший океанский шторм,— возликовал я в душе.— В штормовую погоду капитан не станет рисковать людьми и не решится послать шлюпку на поиски. У меня будет целая ночь!»
Я вдруг представил себе, что поверхность океана должна быть покрыта волнами в семь-восемь метров высотой. Я рассчитывал прыжок на высоту пятнадцати метров — от фальшборта главной палубы до ватерлинии — это было ненамного выше той скалы в Черном море, откуда я нырял ночью, вслепую. Но расстояние до воды теперь может быть либо на семь метров больше — и тогда меня может завалить вперед,— либо меньше — и меня ударит спиной.

Я вышел к закрытой галерее главной палубы — Государственной границе СССР. Там, у стены, сидели на раскладушке три матроса. Надо было прыгать прямо у них на глазах. Я поднялся на шлюпочную палубу и стал обдумывать положение. Времени совсем не оставалось, через полчаса, по моим подсчетам, лайнер минует остров.
Прыгать во что бы то ни стало, хоть на глазах всей команды! Я снова спустился вниз. Два матроса куда-то исчезли, а третий стелил на раскладушке постель, повернувшись ко мне спиной. Я оперся левой рукой о фальшборт, перебросил тело за борт — и сильно оттолкнулся…

Тяга к испытаниям была у меня неодолимой. Несколько лет я занимался дыхательными и очищающими упражнениями по восемь — десять часов в день. Один год был полностью посвящен упражнениям в голодании,— я не ел ничего в общей сложности четыре месяца. Начал я с десяти дней. Потом после месячного отдыха снова перестал есть и продержался двадцать один день. В следующий раз я хотел проголодать классический срок — сорок два дня, но прекратил курс на тридцатый. После тренировочных голоданий сначала в двенадцать, а потом в четырнадцать дней я начал еще одно. На тридцать шестой день мой язык стал выделять сладкую слюну, вкус во рту был такой, что я содрогался от отвращения. Последние три ночи я не мог спать и сильно ослаб. В то время я жил один в лесу и когда случайно встречал людей, видел в их глазах ужас — такой я был худой. В течение года после этого я не мог есть никакую еду, где был бы сахар.

Во время этих тренировок я ходил на работу, как обычно, а однажды, во время двенадцатидневного голодания, даже работал грузчиком в колхозе по восемь часов в день.
Дневной рацион воды я постепенно довел до одного стакана, но потом попробовал обходиться совсем без нее и легко продержался семь дней. Думаю, что мог и дольше: монахи-аскеты выдерживали в пустыне до сорока.

Мне кажется, что люди неголодавшие не имеют никакого представления о том, что такое первозданный вкус пищи и простой воды.
Очищающие упражнения и внутренние промывки, которым я научился, помогли мне не бояться отравления. Я находил в лесу съедобные грибы, коренья и стебли растений, пробуя все подряд, а в море мог есть без опаски любую морскую живность.

…Полет над водой показался мне долгим. Я спланировал эти пятнадцать метров в полной темноте и, как и ожидал, плавно вошел в гребень большой волны так, что оказался под самой кормой лайнера. Меня закрутило струей, я оказался в плотной массе стоячей воды, намертво сцепленной с винтом, и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Казалось, что лайнер внезапно остановился. Гигантский вращающийся винт был на расстоянии протянутой руки. Лопасти винта рассекали воду совсем рядом. Меня охватил ужас: я вспомнил рассеченных винтом дельфинов.
Внезапно хватка винта ослабла, меня сильно качнуло. Я попал в бурун справа от винта, и меня отбросило далеко в сторону. Задержав дыхание, я оставался под водой до тех пор, пока большое световое пятно кормовых прожекторов не прошло мимо. Яркий свет слепил меня дольше, чем я предполагал; на мгновение мне даже показалось, что меня поймали в луч прожектора, но вскоре наступила полная темнота.

Стало очень тихо.
После грохота железа и отвратительных вибраций корпуса шум волн и завывание ветра показались мне нежнейшими звуками. Лайнер стремительно удалялся.

Мои часы со светящимся циферблатом показывали двадцать часов пятнадцать минут,— они остановились во время прыжка. Я выбросил их, теперь они были мне не нужны.
Вода была довольно теплой, при такой температуре можно плыть очень долго.

Я надел маску с трубкой, ласты, перчатки с перепонками между пальцев и сделал несколько глубоких вдохов. Вокруг не было ничего, кроме черных, нависших облаков, ни одного огня. Тогда, набрав воздуха в легкие, я стал грести ластами так, чтобы можно было высунуться из воды по пояс. Я видел только вершины огромных волн и ночное небо. Лайнер исчез. Это было совершенно необъяснимо; я не знал, что и думать. Снова и снова я поворачивался во все стороны, ища глазами огни. Наконец, когда я оказался на вершине самой высокой волны, я увидел освещенные палубы и громадный черный силуэт кормы, быстро удаляющийся прочь. Я облегченно вздохнул: теперь, если даже на лайнере и хватятся меня, он успеет по инерции уйти далеко, прежде чем будет спущена шлюпка. Его возвращения я боялся больше всех других опасностей, вместе взятых. Это означало для меня нечто еще страшнее смерти. В течение получаса я все еще со страхом ожидал увидеть бортовые огни возвращающегося судна, но тревога оказалась напрасной. Первое время я плыл, ориентируясь по огням уходящего лайнера.

Восемь раз меня медленно поднимали и опускали громадные волны, и только с высоты девятого вала я видел линию горизонта и удаляющиеся огни. Я медленно взбирался на водяные валы, и мне казалось, что я ползу по дюнам в пустыне. На западе часто сверкали молнии и слышались далекие раскаты грома, сверху нависали черные грозовые тучи. Ветер срывал брызги с волн, и они хлестали меня колючими иглами. Почти каждая волна несла на себе гребень, который с шумом опрокидывался. Дышать было очень трудно. Часто гребни накрывали меня с головой, и я должен был перед каждым вдохом продувать трубку. Я внимательно следил за дыханием. Сначала делал пробный легкий вдох, потом, после сильного выдоха,— глубокий вдох и задерживал дыхание примерно на минуту, пока не чувствовал потребность в следующем. Мне казалось, что с таким редким периодом дыхания я не продержусь и часа: если даже несколько капель попадет в легкие, то я уже не смогу отдышаться,— я хорошо знал это по опыту.

Я все время сбивался с намеченного курса. Несколько минут я плыл по воображаемому направлению среди водяных валов. Когда же самая высокая волна подхватывала меня на вершину, огни лайнера оказывались не слева от меня, как я ожидал, а сзади или справа, или даже впереди. Я разворачивался снова на запад и надолго опускался вниз, в долину. Иногда я не успевал найти огни, и мне приходилось ждать следующего подъема. Вдруг я понял, что долго так продолжаться не может: лайнер вот-вот скроется. Что я буду делать тогда? Если бы у меня был компас! Я представлял себе тропики совсем иначе — теплые влажные ночи с яркими, как изумруды, звездами, полная луна среди редких облаков…

Огни судна исчезли уже окончательно, и я остался совершенно один, без всяких ориентиров, в ночном штормовом океане. Над моей головой повисла туча, и пошел сильный дождь (смешно, но первая моя мысль в эту минуту была— куда бы спрятаться, чтобы переждать; я не мог не улыбнуться ее безумной абсурдности).

Мне удалось, отодвинув трубку и задержав дыхание, сделать несколько глотков: пить совсем не хотелось, но, кто знает, сколько еще времени придется пробыть без воды. Облачность была густая, ни одной звезды не было видно.

Когда обнаружилось, что я не знаю, плыть мне в том или в прямо противоположном направлении, я остановился. Держаться на одном месте значило тоже терять силы. За ночь течение отнесет меня так, что расстояние до острова намного увеличится. Во мне стал рождаться страх. Он волнами шел от рук и ног, подступал к сердцу и сознанию. Дыхание участилось, я стал задыхаться. Гребни волн опрокидывались на меня, заливая трубку, и я понял, что в таком состоянии долго не продержусь. Я верю, что от страха можно умереть. Я читал о моряках, которые погибали без всяких причин в первые дни после кораблекрушения. Происходит самовозбуждение — одна волна страха вызывает другую, еще большую. Я почувствовал, как судороги сжимают мое горло, еще несколько мгновений — и я задохнусь. В этот момент в сознании мелькнула мысль, что мое положение еще совсем не безнадежно, это я сам убиваю себя. Я собрал всю волю и «взглянул в лицо страху». Страх постепенно проходил. Я почувствовал, что снова могу дышать равномерно и глубоко.

В моем положении не оставалось ничего другого, как дождаться утра, просто держась на поверхности и экономя силы…
Восходящее солнце показалось над океаном. Облака стали розовыми и метались по небу в самых разных направлениях. Я очень люблю солнце, но на этот раз боялся его лучей: моя кожа была белой, летний загар давно сошел. Было странно думать, что всего неделю назад я ходил в зимней одежде и был сильный мороз.

Я оглядывал океан снова и снова. Опять приходилось дожидаться девятого вала, я даже рискнул поднять маску на лоб, оставив только трубку во рту. Океан был совершенно пуст. Небо и океан. Надвигалась настоящая опасность — тот призрачный остров пропал. Земля должна быть где-то близко на западе, остров Минданао находится в какой-нибудь сотне миль! Если бы у меня была маленькая лодка, или плот, или хотя бы бревно! Ничего, ни щепки. Будто я только что родился в океане, а земля вообще отсутствует. Я видел первозданный океан, точно такой же, каким он был миллион лет назад. Как будто ничего не произошло, лило над ним свои лучи солнце.

Внезапно я вспомнил о другой опасности, не менее грозной: на лайнере сейчас уже наверняка обнаружили мое отсутствие, и он вот-вот может вернуться. Теперь, при свете дня, меня легко найти и, как провинившегося котенка, вытащить из воды.
Эта мысль была для меня как удар бича. Нет, только не это! Лучше все прежние опасности, вместе взятые,— исчезновение острова, потеря курса, неизвестность, жажда, голод, лучше смерть от акул, чем возврат на судно. Пока есть силы, я буду плыть.

…Мы жили тогда в Семипалатинске, мне было лет семь-восемь. Родители отправили меня в пионерский лагерь на все лето, и на этот раз мать забыла взять с меня честное Слово. Это был мой единственный шанс научиться плавать, и, конечно, я не мог его упустить. В километре от лагеря находилось глубокое озеро, заросшее кувшинками. У озера была дурная слава, в нем никто не купался: говорили, что там живет водяной. Каждую ночь, когда в лагере засыпали, я убегал на это озеро и учился плавать. Это было нелегко — вообще-то я был ужасный трус.

…Неподвижный контур острова теперь был виден из любого положения; мне уже не нужно было дожидаться самой высокой волны, чтобы увидеть его. Он высоко поднимался над горизонтом по обе стороны белой башни кучевых облаков. Я почти не сомневался, что это и есть Сиаргао. «Земля!» — не мог я отказать себе в удовольствии прокричать это чудесное слово и услышал хриплый звук собственного голоса. В эту минуту я чувствовал себя почти победителем.

К вечеру океан успокоился — кругом, куда хватало глаз, были видны могучие пологие волны зыби, кое-где на них появлялся невысокий гребень. Я по-прежнему тщательно следил за дыханием. Дышать было легко, я мог даже позволить себе более свободный ритм, без первого пробного вдоха, но поднять маску все же не решался.

Солнце выглянуло из-за облаков в последний раз и скрылось. Небо заполыхало всеми цветами радуги, краски сменяли друг друга прямо на глазах. В несколько минут облака из огненно-красных стали оранжевыми, потом сиреневыми и густо-фиолетовыми; стало быстро темнеть. Наконец, тьма и тишина опустились на океан. Наступила моя вторая ночь.

На западе, там, где должен был находиться остров, появились мерцающие огни. Их скопления виднелись на уровне горизонта и гораздо выше над ним — это, наверное, были маленькие деревушки по склонам гор.

После суток плавания я не чувствовал ни усталости, ни болезненных ощущений. Мое дыхание было глубоким и ритмичным, плылось легко, меня не муча-ли ни жажда, ни голод. Видимый мир замкнулся на вершинах ближайших волн. Я как бы растворился в них и все движения бессознательно делал так, чтобы слиться с их шумом и не тревожить океан понапрасну.
Океан дышал, как живое, родное, доброе существо; его равномерное теплое дыхание было густо насыщено ароматными запахами. Иногда на склоне черных холмов дождем осыпались какие-то огоньки и тут же уносились вверх, в небо. Вода касалась кожи незаметно, ласково, было даже как-то уютно. Если бы не сознание того, что я человек и должен куда-то плыть, я был бы, наверное, почти счастлив.

Я медленно парил на границе двух миров. Днем океан казался стихией, вызванной к жизни ветром, и только ночью, когда ветер стих, я видел его настоящую, самостоятельную жизнь. Стоило наклонить голову к воде, и взгляду открывался фантастический фосфоресцирующий мир. Подо мной был крутой склон Филиппинской впадины — одной из самых глубоких в мире. Видимость для меня ограничивалась примерно ста метрами. Я видел, как внизу мигают далекие и близкие звезды, летят какие-то светящиеся стрелы, проносятся загадочные торпеды, оставляя дымящийся световой след. Я видел вспышки взрывов и победные фейерверки, огни городов и селений, дымовые завесы и извержения вулканов.

Вглядываясь в глубину, я открыл для себя захватывающее дух ощущение полета над бездной. Я зависал над ней, вглядываясь в россыпь огней, сверкающих внизу, чувствуя себя как бы парящим в невесомости над бесчисленными огнями ночного города. Стоило перевести взгляд на другое скопление, лежащее ниже, как возникал волшебный эффект снижения высоты полета. Так я медленно спускался по этим огненным уступам глубоко вниз, сердце начинало колотиться от страха — и я взлетал к поверхности, но тут же меня тянуло снова заглянуть в пропасть, над которой я висел. Порой огни подо мной исчезали внезапно, тогда я срывался вниз и падал, замирая, пока не хватался взглядом за вспышку света, как за опору. Я боялся слишком долго засматриваться в глубину, мне могло показаться Бог знает что.

Когда-то я читал рассказы моряков и потерпевших кораблекрушение о том, как в такие звездные ночи всплывают на поверхность гигантские морские чудовища, выходят на ночную охоту огромные акулы, десятиметровые скаты-манты выпрыгивают из воды во весь свой рост; как неизвестно от чего вода вокруг начинает бурлить и засасывает в черную воронку все, что находится поблизости, как заводят ночное сражение исполины-кашалоты и кальмары. С тихим ужасом и жгучим любопытством я ожидал, что вот-вот увижу что-нибудь подобное.

Все мое тело было покрыто множеством светящихся искр-светлячков. Каждое движение сопровождалось языками голубоватого пламени, как будто я горел на медленном огне, а за ластами тянулся сверкающий след, словно свадебный шлейф у невесты. Я попробовал грести, погрузив руки в воду, но и там искры, не угасая, обтекали плечи, локти и кисти. Свечение прекращалось, только когда я совсем не двигался. Должно быть, я был виден из глубины как на ладони. Мне ничего не оставалось, как плыть, не обращая на это внимания и сохраняя спокойствие, насколько возможно. Пусть акулы думают, что я тоже здесь живу. В конце концов в этом моя единственная защита.

Иногда мне казалось, что волны вокруг меня меняют свои очертания, в ночной темноте рождались смутные, неясные формы — и исчезали прежде, чем я успевал их разглядеть. Временами я слышал звуки, напоминавшие журчание ручья в лесу, шорохи крыльев и шелест листьев. Отчетливее я улавливал приятную музыку, как бы нежный женский хор. Так часто бывает у воды — я слышал такое же тихое нежное пение на берегу Иртыша во время рыбной ловли и на диком берегу острова Ольхон, на Байкале. Я помню, как пытался отыскать его источник: вслушивался во все окружающие звуки, лазил по деревьям, ползал в траве, взбирался на большие камни и скалы,— хор голосов был слышен только у самой кромки воды. Я оставил свои попытки, успокоился и уже больше не пытался узнать причину.

Наконец я решился поднять маску на лоб и теперь мог дышать свободно. Глубокое ритмичное дыхание рассеивает страхи. За последние несколько часов я заметно приблизился к острову настолько, что даже решил, что смогу добраться до него этой же ночью, в крайнем случае завтра утром. Странно было только, что до сих пор не было видно ни сигнальных огней, ни огней маяков, обычно мигающих с определенным интервалом.

Невидимая рука закрыла небо серо-голубой вуалью, огни на западе скрылись в дымке; остров пропал за ней, словно кто-то задернул занавес, весь горизонт стал одинаково бледно-голубым. Сильный ожог шеи, рук и груди заставил меня вздрогнуть от боли. Невдалеке от себя я увидел какие-то странные светящиеся палочки. Они торчали из-под воды под углом и постепенно приближались. На всякий случай я отплыл в сторону: в моей ситуации мне было не до научных исследований — светящиеся палочки проплыли метрах в пяти. Как я узнал позже, это было скопление медуз-физалий. Их щупальца достигают пятнадцати метров и вызывают сильнейшие ожоги, лихорадку и даже паралич. Мне сильно повезло, что я не попал в их объятия. (Много лет спустя, на рифах Карибского моря, я еще раз встретился с физалиями. Я увидел их розово-фиолетовый парус прямо перед глазами и не успел отпрянуть в сторону, как почувствовал жгучую боль. До берега и ближайшего селения, где мог быть госпиталь, было очень далеко. Когда я смог наконец освободиться от плотно прилипших к телу нитевидных щупалец с фиолетовыми точками, мои ноги и руки оказались покрыты волдырями, боль была ужасная. На мое счастье, общая поверхность ожогов оказалась некритической, иначе это кончилось бы для меня смертельно.)

Остров казался теперь одной огромной скалой, окрашенной во все оттенки розового — от нежного на его вершине до розово-коричневого у подножия. Там еще лежал густой туман — остров выступал из него, как из облака. Казалось, что он висит над водой. Земля занимала уже весь горизонт передо мной.

У меня начали уставать ноги. Я поплыл медленнее, надеясь ввести в работу другие мышцы, но это улучшило состояние ненадолго. Я мечтал встретить дельфинов или больших морских черепах и попросить их о помощи, иногда они помогали, я читал об этом, но их не было поблизости.

Есть и пить по-прежнему не хотелось — я настроил себя на самые непредвиденные обстоятельства. По опыту я знал, что смогу продержаться без воды примерно две недели, без пищи — около месяца. А потом? Будет видно, всегда что-нибудь находится.
Южная оконечность острова тем временем стагк темнее и, значит, приблизилась. Я изменил курс и поплыл по направлению к ней, на юго-запад. Как позже оказалось, это была непростительная, ужасная оплошность.
…После полудня облака, все утро закрывавшие солнце, исчезли, и теперь, пройдя зенит, оно светило мне в лицо. Открытые плечи, руки, грудь и часть спины стали нестерпимо гореть. Но мне все-таки поразительно везло — белоснежные облака вскоре появились снова, нависли надо мной и спрятали в своей тени.

Довольно близко от себя я увидел какой-то черный предмет; в первый момент мне показалось, что это днище перевернутого судна. Он был виден только с вершин высоких волн, и приблизиться, чтобы рассмотреть его, никак не удавалось. Потом он неожиданно пропал. Это могла быть плоская одинокая скала или риф, а может быть, что-нибудь другое, кто знает. (Должно быть, именно в это время я попал в полосу сильного берегового течения, и меня стало сносить к югу, но я обнаружил это, когда было уже поздно.)

Над линией горизонта вдруг выросли высокие корабельные мачты. Когда показался корпус, я определил, что это небольшой рыболовный сейнер тонн на пятьсот — шестьсот. По моим расчетам, я уже был в трехмильной береговой зоне и мог не опасаться, что меня вернут на лайнер. Судно шло прямо на меня, и я даже перестал плыть. Но, не доходя четверти мили, оно неожиданно изменило курс и прошло мимо в каких-то ста — двухстах метрах от меня. На палубе никого не было, и, сколько я ни махал руками, ни кричал, меня никто не заметил.

Я уже отчетливо видел остров. Он был сказочно красив. Прямо передо мной виднелись отвесные, покрытые темной зеленью скалы, цепочка пальм вдоль побережья, белоснежные бутоны, скрывающие вершины сине-голубых гор. Я не мог отвести от него взгляд и мысленно уже бродил по нему. Остров казался необитаемым, не было видно ни признаков жилья, ни дыма от очагов, ни строений. В неудержимом воображении я уже перебирал все счастливые возможности его освоения. Он был так близко, стоило только протянуть руку.

Прошло около часа. Сначала с удивлением, а потом с ужасом я заметил, что остров заметно сместился к северу и продолжает неумолимо сдвигаться дальше прямо на моих глазах. Прежде чем я сообразил, что происходит, и резко изменил курс, я увидел южную оконечность острова — и дальше открытый океан до самого горизонта. Я оказался целиком во власти течения и со страхом видел, как оно медленно проносит меня мимо земли.

Позже я заметил довольно близко от себя низкий берег, покрытый невысоким кустарником. Как ни старался я плыть энергичнее, как ни пытался выжать все, что еще оставалось в усталых мускулах, расстояние между мной и берегом не сокращалось. (Это был крошечный остров Дако, всего около мили в длину. Он расположен в двух с небольшим милях от Сиаргао.)
Я все еще надеялся на чудо — оставалась еще одна, последняя надежда, что попутное приливное течение вынесет меня к берегу. Но берег постепенно отодвигался все дальше и дальше — и я понял, что у меня больше нет никаких шансов выбраться на этот заколдованный остров.

Я очень устал и неподвижно висел в воде. Стало темнеть. Мое тело поднимали и опускали большие волны. Отдохнув, я медленно поплыл на север, теперь уже без всякой цели. Остров Минданао был слишком далеко.
По радужным краскам, полыхавшим по всему небу, я заметил, что наступил закат. Даже сейчас, в моем отчаянном положении, я не мог не поражаться тому, какое невероятное зрелище — здешние закаты и восходы. На небе передо мной развертывалось настоящее апокалиптическое действо, не хватало разве трубных звуков ангелов, а может быть, они и были, и я их просто не слышал?..

…Стало совсем темно; наступила моя третья ночь в океане. На северо-востоке я увидел два огня — они мигали через определенный интервал, должно быть, это какое-то судно ловило рыбу на свет. Огни казались совсем далекими, но мне ничего не оставалось, как плыть на них, надо же было плыть куда-нибудь.

Ноги перестали повиноваться мне и беспомощно повисли; иногда казалось, что их вообще нет, и, только дотронувшись, я убеждался, что они на месте. Когда ноги снова «появились», я пытался включить их в работу, но они исчезали все чаще. Меня лихорадило и сильнее клонило ко сну. Оказалось, что можно довольно долго висеть в воде, не боясь захлебнуться, нужно только держать трубку под определенным углом. Я чувствовал какое-то отупение и стал мерзнуть. Временами я ненадолго терял сознание. Легкие по-прежнему работали ритмично, как в начале пути — сказались тренировки дыхания по системе йоги,— руками я мог грести еще долго, но сознание теперь стало пропадать все чаще. И стоило мне погрузиться в похожее на транс состояние, как я приобретал странную способность отчетливо видеть пространство перед собой на несколько километров вперед.
Я помню, как пробежал равнодушным взглядом до берега, видневшегося вдали, километрах в десяти. Я различал пальмы на берегу, за ними — темную кромку леса, а дальше — деревья друг над другом выше и выше — это подъем в горы. Эти горы с голыми вершинами я видел днем, но с другой стороны. (Мое неверие, как всегда, подвело меня. Только позднее я понял, что действительно видел тогда перед собой реальный остров. Оказалось, что течение, предательски отнесшее меня от восточного берега Сиаргао, через несколько часов приблизило меня к нему же с южной стороны. Я находился в сравнительно спокойных водах неподалеку от еще нескольких Филиппинских островов и, если бы остался там до утра, мог бы видеть землю на горизонте сразу с трех сторон.)

Огни не приближались. Это могло быть какое-то уходящее судно. И я подумал о смерти. Мне казалось, что бессмысленно продлевать жизнь еще на несколько мучительных часов, я уже не надеялся встретить рассвет.
Я решил умереть. В моем положении сделать это было довольно трудно. В эту минуту я очень пожалел, что не взял с собой ножа. Было только два способа: один — наглотаться воды, сбросив все плавательное снаряжение, другой — нырнув, задержать дыхание, пока не кончится воздух в легких. Второй способ казался менее мучительным и более надежным.
Еще раз я перебрал шансы остаться в живых.
До Минданао больше сорока километров. Даже если бы я мог продержаться на воде еще долго, то и тогда жить мне осталось до первого шторма: рваного ритма дыхания я не выдержу.

Тихий, но ясный голос внутри меня вдруг произнес: «Плыви на шум прибоя». Никакого шума прибоя я не слышал и сам себе никак не мог бы этого сказать. Но голос или, может быть, четкая мысль снова отчетливо появились в сознании. Я прислушался: действительно, уже некоторое время вдали, где-то слева, был слышен глухой рокот, на который я раньше не обращал внимания,— он скорее был похож на шум взлетающих реактивных самолетов. Я повернул влево и поплыл на этот отдаленный гул. Плыл я долго, меняя направление, если шум прибоя оказывался в стороне. Медленный ритм движений действовал на меня усыпляюще, временами я терял контроль над своим состоянием и, кажется, выпадал из времени.

Свечение воды вокруг усиливало впечатление непроницаемой темноты, такой же эффект наблюдается, когда сидишь у пылающего костра ночью. Но то, что я увидел в тридцати—сорока метрах от себя, врезалось в мою память на всю жизнь.

Это была гигантская волна с крутым, очень медленно падающим гребнем. Я никогда в жизни не видел таких огромных волн,— мне казалось, что она касается неба. Ее гребень был окружен светящимся ореолом, и вся она была залита голубоватым сиянием от подошвы до вершины. Наверное, эта волна была не больше тех волн, что рождаются на внешней стороне рифа во время крупной океанской зыби. Но я находился у самого ее подножия, и оттуда она казалась мне гигантской. Она двигалась медленно и была прекрасна. Я видел ее чуть сбоку. Линия ее изгиба была так совершенна, что казалась живой и одухотворенной. Волна как будто стояла на одном месте и казалась сотканной из бесчисленных сияющих брызг. Изгиб ее гребня, стройного, как лебединая шея, сохранял свою совершенную форму,— вода свободно переливалась через него, плавно стекая по склонам танцующими языками пламени. Она немного отставала как раз в том месте, где я находился. Я был так захвачен ее созерцанием, что совершенно забыл об опасности. Внезапно справа от себя я услышал глухой рокот. Повернув голову, я замер от неожиданности и тут же понял: это конец. Гигантская водяная гора отчетливо высилась в темноте метрах в двадцати и медленно надвигалась уже прямо на меня. В течение нескольких секунд я с ужасом как завороженный следил за ней. В следующее мгновение я почувствовал, как неумолимая сила потащила меня наверх по ее не очень крутому склону, прямо к подножию гребня. Я инстинктивно схватился за маску с трубкой и успел сделать глубокий вдох. Гребень стал рушиться. Меня затянуло под него, и какое-то мгновение я находился прямо под ним, в завитке волны, как в пещере. Потом тело оказалось в бушующем потоке воды, внутренние силы волны извивали меня винтом, переворачивали через голову, крутили во все стороны, пока не ослабли. Я стал всплывать на поверхность, совершенно не представляя себе, как глубоко под водой мог оказаться, и только успел заметить, что меня не ударило о риф и что маска с трубкой и ласты на месте.

У меня хватило дыхания добраться до поверхности. Я стал жадно глотать свежий воздух через трубку и понемногу отдышался. В этот миг я увидел, как недалеко от меня в ореоле голубоватого сияния поднимается новая волна. И опять меня охватило одновременно восхищение и неописуемый ужас перед этой совершенной громадой. «Сколько волн я еще смогу выдержать?» — промелькнула мысль. Волна приближалась медленно, царственно, торжественно. Я делал глубокие вдохи и выдохи, стараясь накопить больше кислорода в легких. На этот раз она казалась мне гигантской коброй, которая, изогнув шею, готовилась броситься на меня. Через мгновение я был проглочен ею. У меня едва хватило дыхания дотянуть до поверхности, я дышал уже без всякой предосторожности, как утопающий.

Увидев, что новая волна приближается из темноты, я понял, что она будет для меня последней. И вдруг я вспомнил, как мне удавалось удерживаться в гребнях больших волн, купаясь в шторм в Черном море. Правда, то были просто волны-карлики по сравнению с тем, что пришлось увидеть сейчас. Так же, как тогда, я быстро развернулся спиной к волне в горизонтальном положении. На этот раз она подхватила меня и понесла в падающем гребне с огромной скоростью, сначала далеко вперед, а потом, когда отхлынула, назад. Я легко выбрался на поверхность и поплыл, не теряя времени, вместе с движением волн. Я надеялся, что где-то там, за рифами, должна быть лагуна.

Следующая волна долго не появлялась. Это была уже не гора, а просто очень большая волна с крутым гребнем. Она понесла меня, держа почти на поверхности, так что мне уже было довольно легко отдышаться и приготовиться к следующей. Так я снова и снова плыл вместе с волнами: они осторожно подхватывали меня на свои шумные гребни и уносили вперед, все дальше от гигантских волн с внешней стороны рифа.

Вдруг я почувствовал под ногами что-то твердое. Не успел я понять, что это было, как крупная волна пронесла меня еще на какое-то расстояние, и я оказался стоящим в воде по пояс. Очередная волна смыла меня, и я оказался на плаву. Много раз я пытался встать на ноги на краю рифа, но волны сбрасывали меня обратно, и я начал уставать. Гораздо легче было держаться на поверхности в тихой лагуне, чем бороться с волнами на краю рифа.

…Уже больше часа я плыл в лагуне. Было непривычно ощущать себя в этой тишине, на поверхности, гладкой, как озеро. Теперь можно было поднять маску на лоб и оглядеться. Первым делом я осмотрел все не покрытые одеждой участки тела. Боли нигде не чувствовалось, но я знал по опыту, что в воде даже глубокая рана иногда не вызывает болезненных ощущений. Мне приходилось видеть под водой, как из раны выкатываются шарики крови — черные, если глубоко, темно-красные, если мелко,— и распыляются, превращаясь в мутные облачка, без малейшей боли. Свечение планктона на мне позволяло отчетливо различать поверхность кожи, до тонких волосков на руках и ногах. Я заметил кровь на разбитых коленях и перевязал их шейным платком,— я ободрал их, наверное, на рифе, когда карабкался на его острые коралловые уступы. В лагуне могло быть больше акул, чем с наветренной стороны, и еще неизвестно, как долго придется плыть к острову. Кровь привлекает даже те виды акул, которые обычно не нападают на человека. Я читал, что в лагунах акулы не трогают местных жителей и нападают на чужих, совершенно так же, как это делают деревенские собаки. Потом мне пришло в голову, что акулы могут просто бояться меня,— я, наверное, кажусь им непонятным светящимся чудовищем, именно такое свечение бывает у хищных глубоководных рыб.

Шум прибоя, похожий на раскаты грома, уже отодвинулся далеко. Я продолжал плыть вслепую, стараясь только удерживать его за спиной. Плыть становилось все труднее: дали себя знать задержки дыхания на рифе. Дышать я уже почти не мог и только хрипел. В последний раз я попытался нащупать дно и вдруг, не веря себе, почувствовал под ногой твердую опору. Я стоял по грудь в воде и не мог поверить, что это не сон.

Впереди, насколько можно было разглядеть, темнела вода лагуны. Мне еще долго пришлось брести по пояс, снова плыть и опять брести в воде, прежде чем я ступил на берег.
В эти минуты я боялся акул больше всего на свете! Представить, что они могут сожрать меня именно сейчас,— что это была бы за дьявольская насмешка!

Откуда-то с той стороны лагуны доносился рокот прибоя. Я повернул голову — и вздрогнул от неожиданности: оттуда на меня двигалась огромная волна. Она была прозрачной, и я мог видеть все, что было за ней, сквозь ее толщу. Я хотел вскочить, чтобы встретить ее, но она медленно прошла через меня, не причинив ни малейшего вреда. Вдалеке нарастала новая. Я закрыл глаза и полностью расслабился.

«Океан любит меня,— он вынес меня на берег как на ладони»,— думал я. Чувство ответной любви затопило мою душу.
Постепенно ко мне возвращались обычные ощущения — снова появилось тело, сознание стало нужно направлять, как узкий луч света — по очереди, с объекта на объект, с одной мысли на другую. На берегу вдруг стало очень тихо. Это удивило меня, и, собрав силы, я встал и направился к тому месту, где только что слышались говор и смех и танцевали пары под испанскую мелодию,— она все еще звучала у меня в ушах. Там не было никого. Я один на всем берегу лагуны. Это было совершенно необъяснимо. Отчего я не подошел к ним сразу? Если бы я знал, что они бесследно исчезнут, разве бы я не притронулся рукой к каждой паре?

Было ли это галлюцинацией? Было ли это действительно чем-то реальным? Я так и не знаю до сих пор.
Я почувствовал сильную усталость, лег на песок под пальмами и тут же заснул. Спал я недолго и проснулся от укусов муравьев и москитов. Тело продолжало фосфоресцировать. Стоило поднести руку к любому небольшому предмету или, держа в ладонях, поднести к лицу, как я мог разглядеть его достаточно хорошо. Свечение тела затухало медленно, и было удобно пользоваться им в ночной темноте. Я чувствовал сильный озноб, какой бывает при солнечных ожогах, и решил пойти в глубь острова — там могло быть теплее.

Пальмы росли только на побережье, дальше начинались банановые заросли; я долго шел среди них; потом стали встречаться незнакомые деревья и кустарники, обвитые лианами, приходилось перешагивать через полусгнившие стволы и громадные ветви с крупными листьями. Я с жадным любопытством оглядывал все вокруг — вот какие они, эти таинственные тропические джунгли! На ногах у меня были только носки, идти стало трудно. Я чаще останавливался и прислушивался. Слышались странные, незнакомые звуки. Я различал крики ночных птиц, слабый писк насекомых, звуки, напоминающие плач ребенка, глухой вой, легкое рычание, а иногда как будто человеческий крик. Часто слышалось шуршание в кустах,— я вспугивал птиц и каких-то мелких животных.
Я снова вышел на берег лагуны — уже в другом месте — и неожиданно наткнулся на недостроенную пирогу. Она была сделана из могучего ствола, выдолбленного изнутри в нескольких местах, с очень толстыми перегородками. Одно из отделений было достаточно просторным, чтобы вытянуться во весь рост. В пироге оказалось сухо, я набросал свежих банановых листьев и решил немного поспать. Мне стало теплее от долгой ходьбы, одежда немного обсохла. Я посветил руками по дну и стенкам — нет ли муравьев и других кусачих насекомых, улегся и уснул.

Но укусы москитов оказались очень болезненными и подремать удалось недолго: примерно через час я вылез из пироги и отправился наугад вдоль берега. Зачерпнув морской воды, я полил фосфоресцирующий планктон на одежду и все тело: ночь еще не прошла, а свет мог пригодиться. Свечение вспыхнуло с прежней силой, так что теперь я мог отгонять от себя москитов.
Морской бриз приятно освежал кожу, было очень тихо. Песок был крупным и чистым, идти было так приятно,— я никак не мог привыкнуть к удовольствию от ощущения земли под ногами. По дороге мне попался круглый предмет величиной с детский мяч. Я догадался, что это кокосовый орех. Разбить его упругую, волокнистую кожуру было непросто. Молока внутри не оказалось, я вспомнил, что молоко бывает только в зеленых — для этого нужно было лезть на вершину пальмы, — и я решил отложить это на завтра. Почему-то я совсем не видел обезьян на деревьях — может быть, они все спали. Я положил кусочки белой мякоти ореха в ласты. Есть мне не хотелось,— вся полость рта была воспалена от соленой воды и загубника,— хотелось пить, но я был далек от состояния, когда умирают от жажды.

Я чувствовал себя Робинзоном Крузо, я уже был влюблен в свой остров. На нем было все, о чем можно только мечтать: высокие горы, зеленые джунгли и вокруг теплый океан до самого горизонта. Я припоминал, что знаю о флоре и фауне тропических островов, но все мои сведения относились к африканским и индийским джунглям или бассейну Амазонки. «Придется самому открывать все заново»,— замирал я от открывающихся возможностей.

Самое главное — добыть огонь. Можно высекать искры кремниевыми камнями, а если их не будет,— получить его трением, я еще в детстве научился этому. Я сумею развести костер, чтобы отпугивать зверей, обогреваться и выжигать угли для приготовления еды. Из тонких лиан я сплету тетиву для лука, а из обожженного дерева и каменных наконечников сделаю копье, нож и стрелы. В море я буду ловить рыбу, искать крабов и съедобных моллюсков.

Пресную воду можно найти в кокосовых орехах и стеблях растений. Ядовитых насекомых и змей я совсем не боялся. Сказать больше — змеи приводят меня в восхищение.

У меня была ручная змея,— в Крыму, на берегу Черного моря. Я уже не знаю, была ли она ядовитой,— это было не важно. Она была небольшой — полтора метра в длину,— и жила под камнем возле моей палатки, я часто кормил ее. Иногда, когда поблизости не было людей, мы вместе гуляли. Я очень гордился ее дружбой.

Меня не раз выручали два главных правила: если вблизи ползают ядовитые насекомые или змеи, нужно тут же замереть, не шевелясь, и оставаться так, пока опасность не минует, а просыпаться, ночуя под открытым небом, только «одним глазом», то есть не двигаясь, слегка приоткрыв глаза и осматриваясь сквозь ресницы.

Однажды, заночевав где-то на берегу, в густой траве, я в темноте разложил спальник прямо на змеином гнезде и понял это только утром, когда увидел, что змеи кишмя кишат вокруг. Часа два я потратил, чтобы уйти оттуда, то делая едва заметные движения, то замирая.

В другой раз я раздвинул куст, куда уползла змея, и увидел ее головку в десяти сантиметрах от своей переносицы. Так мы и застыли, не шевелясь, оба в чрезвычайно неудобных позах: я — больше всего боясь моргнуть, а змея — свесившись откуда-то сверху. Только через полчаса, когда она отодвинулась от лица на расстояние вытянутой руки, я смог наконец убрать голову из куста.

…Я шел по берегу и чувствовал себя счастливейшим первооткрывателем. В эту минуту мне ужасно хотелось танцевать. Я перебрал в памяти, что знаю из танцев. Сиртаки! Что сильнее может прожечь душу и в счастье, и в горе! Сиртаки начинается медленно и мощно, как бы для того, чтобы глубже забрать душу, и потом подбрасывает могучим всплеском, вознося и над радостью, и над печалью. Я расправил грудь, положил руки на плечи двух воображаемых друзей, услышал начальные аккорды и сделал первое движение…

Я танцевал сиртаки на песке, под пальмами и хохотал от радости!
Вдруг сбоку от меня произошло какое-то движение. Из темноты отчетливо выступили человеческие фигуры. Ближе всех стоял невысокий темнокожий человек в белой рубашке и светлых брюках. Он испуганно вскрикнул и отпрыгнул далеко назад. Остальные стояли, словно окаменев. Это были туземцы.

Нужно было немедленно что-то сделать, чтобы убедить этих людей в моих мирных намерениях. Я отбросил ласты и маску в сторону, поднял ладони с растопыренными пальцами — я читал, что этим жестом туземцы показывают отсутствие оружия,— потом махнул рукой в сторону океана и сделал несколько плавательных движений.

Прошло две-три минуты напряженного молчания. Потом кто-то из них пошевелился и стал .медленно приближаться. (Позже я узнал причину этого боязливого недоверия — все мое тело продолжало фосфоресцировать в темноте, и эти люди приняли меня за привидение.) Напряжение немного ослабло. Первыми ко мне подошли дети. Дети всегда смелее взрослых. Сначала они недоверчиво притрагивались ко мне по очереди, тут же отдергивая руку, потом заговорили все разом на непонятном языке, из которого я понял только одно слово: «Америках». Я стоял, окруженный ими, и улыбался. Дети заметили на песке мои ласты, маску и трубку и бросились рассматривать их. Девочка лет двенадцати спросила меня по-английски и по-испански, кто я и откуда. Я немного говорил по-английски, и мы вполне смогли объясняться. Посыпались бесчисленные вопросы. Они решили, что где-то недалеко в океане произошло кораблекрушение и я единственный, кто остался в живых. Меня все время спрашивали: а где же остальные? Я пытался объяснить, что никакого кораблекрушения не было, что я один прыгнул в море. Понять этого они
никак не могли. Тут же последовал невинный, а в сущности глубокий, философский вопрос: а зачем? Что я мог им ответить?
Они пригласили меня к себе в бунгало. Обстановка вокруг меня была настолько фантастической, что даже менее романтический человек ущипнул бы себя: не сон ли это? С потолка что-то свисало, из углов тоже свешивалась огромная паутина (позже я узнал, что это были противомоскитные сетки), слабый свет лампы подсвечивал черные лица снизу, постоянно движущиеся тени на стенах, пристальные взгляды множества глаз, говор на незнакомом языке, фантастические вопросы — все это напоминало какой-то потусторонний мир. Крошечные черные создания — это были дети — ходили голыми; они копошились где-то и вверху, и внизу под столом, и чуть ли не по стенам. На всякий случай я старался по возможности не смотреть на те их места, где могли быть рожки и хвостики. Иногда откуда-то из темноты плавно накатывались и проносились по комнате огромные фосфоресцирующие волны, стены бунгало угрожающе кренились, и пол уходил из-под моих ног, но никто, кроме меня, этого будто не видел и не выражал никакого волнения.

Пожилая женщина, хозяйка бунгало, подала мне какой-то местный горячий напиток. Только отхлебнув несколько глотков, я почувствовал, как сильно хочу пить. Когда я выпил все, что оказалось в чайнике, хозяйка, нисколько не удивившись, поставила на огонь целое ведро. Я продолжал пить стакан за стаканом, но от еды отказался: полость рта была сильно воспалена. Старшая девочка, та самая, что была на берегу, навела порядок несколькими уверенными командами и взялась вести наш разговор. Она задавала вопросы так, как врач разговаривает с сумасшедшим — со всей возможной для такого случая вежливостью, чтобы исключить любые непредвиденные обиды. Ей удалось нащупать нечто общее, понятное для обеих сторон, и скоро весь разговор принял более или менее осмысленные очертания, войдя в русло обычной человеческой логики. Если вопрос казался нашей переводчице излишне прямолинейным, она поднимала глаза к потолку и переводила его сначала на свой, понятный ей одной язык, как бы приноравливая его ко мне, и уже после этого задавала его по-английски. Я излагал мысль, как бы советуясь с ней. Она снова поднимала глаза к потолку и переводила ее явно не дословно, а со своими дополнениями. Я видел, что эта маленькая филиппинка понимает меня так, будто я пришел к ним из соседней деревни. А когда заметил, что мои ответы в ее переводе вызывают дружный одобрительный хохот островитян, то стал относиться к своей покровительнице с еще большим почтением.

Бунгало наполнялось новыми гостями. Я уже чувствовал себя с ними легко — они были простые и добрые люди.
Снова и снова меня расспрашивали об акулах. Интерес к моему амулету — он висел на шее — все возрастал, и даже я сам стал относиться к нему с большим доверием. Еще раз мы вспомнили первую встречу на берегу лагуны — и все смеялись над тем, как они приняли меня за привидение: поблизости от того места, оказывается, было кладбище. Белый человек не появлялся здесь уже много лет, а со стороны океана — вообще никогда за всю историю острова. Мне сказали, что я нахожусь в поселке Генерал Луна на острове Сиаргао. Это означало, что я не ошибся в расчетах,— видимо, капитан изменил курс и отвернул от острова, поэтому и расстояние оказалось значительно больше, чем я ожидал. Я знаю, что больше всего удивились бы этому капитан и штурман лайнера. Действительно, это было похоже на чудо: ведь я бросил на карту всего один взгляд. Даже если бы я сидел над ней с циркулем и измерителем, и тогда вероятность ошибки превысила бы длину острова: никто не мог предусмотреть главного — ветров и течений.

Неожиданно толпа вокруг меня расступилась и пропустила вперед просто одетого, улыбающегося человека, который представился местным полицейским. Откуда мог быть полицейский в этих джунглях? Меня успокоило то, что в доме нет электричества, а значит, по моим понятиям, не могло быть и телефонной связи. Полицейский не носил формы и не имел оружия; он вежливо расспрашивал о моих злоключениях, потом положил передо мной лист бумаги и попросил написать основные данные. Затем, задав из любопытства еще несколько вопросов, удалился. Было далеко за полночь.

…Проснулся я от прикосновения и никак не мог понять, где нахожусь. Было совсем светло, яркие лучи пробивались сквозь щели закрытых ставнями окон. Хозяйка дома помогла мне умыться из таза и поднесла стакан того же напитка.
«Почему меня так рано разбудили?» — удивился я. В доме происходило какое-то непонятное суетливое движение. Хозяин вдруг предложил мне рубашку и полотняные брюки, совсем мне не нужные. Отказываться было невежливо, и я принял подарок с благодарностью.

Что-то подсказало мне выйти на крыльцо бунгало. Внизу под пальмами я увидел большую толпу темнокожих людей — их было не менее двухсот. При моем появлении они поднялись и захлопали в ладоши, что-то крича. Я понял, что все они пришли поглядеть на меня, как на чудо, и уже давно дожидались моего появления. Я улыбнулся в ответ и приветственно поднял руку, как это делали древние римляне: жеста, более подходящего для такой ситуации, я не знал.

Потом мои глаза остановились на том, от чего я вздрогнул всем своим существом. Господи, почему я не ушел в джунгли той же ночью! За толпой я увидел зеленый военный джип, рядом стояли люди в форме с автоматами на плечах.
В гуще местных жителей образовался коридор, и двое военных, офицер и солдат, направились ко мне…

Иерусалим

ж. «Огонек» №33 1991 с. 26-30