Колю — от Коли

Как солдат и художник Николай Паначев до Берлина дошел. Правда, с опозданием на много десятков лет.

У Паначева было несколько персональных выставок. Во многих картинных галереях и музеях страны (в том числе — на Поклонной горе) висят его полотна. Но мечтал Николай Ефимович все свое наследие оставить своему городу.
— Кусок хлеба и стакан молока — вот все, что мне нужно для тела, — говорит художник, — но душа-то у меня не убита, ей нужен мольберт.

…Они выбили гитлеровцев из деревеньки, что неподалеку от Гомеля. Коля обогнул какой-то сарай ,и нос к носу столкнулся с «фрицем». Высокий, крепкий немец в черной форме эсэсовца держал на изготове «Парабеллум». У Николая был ТТ.
— Не знаю почему, наверное, от растерянности, я не выстрелил, а «звезданул» его по лбу, — рассказывает Паначев. — Тот рухнул замертво…

Часа два товарищи пытались разжать кисть молодого солдата, сжимавшую рукоять пистолета. Но пальцы не слушались, не разгибались. Пришлось кашу из котелка хлебать левой рукой. А у немца того ребята взяли.ложку, отдали Кольке: «На память». Так и служит Николаю Ефимовичу до сих пор этот «столовый прибор» с Надписью «Эдельвейс».

— А до Берлина я не дошел, — сокрушается старый солдат. Вскоре грянул бой, не просто переломивший судьбу юного бойца. Его действительно почти что переломило пополам. Разрывная пуля, попав в живот, ударила в позвоночник. «А так мечтал дойти до Берлина…» — словно над покойником сказали друзья, отправляя своего помкомвзвода в санбат.

Около четырех месяцев парень провалялся в госпитале без сознания. Потом начал приходить в себя. Фронтовые врачи как сумели срастили скелет без двух позвонков. Сперва мог делать только одно движение: открывать глаза.

Как-то сестры понесли его «в кино». По экрану, сотворенному из больничной простыни, скакал трофейный Тарзан. А он, помнящий себя молодым, красивым, сильным, не мог шевельнуться. Это был последний фильм, который Николай посмотрел в своей жизни. И тогда дал себе приказ: «Подняться!» Каждый день — массаж, упражнения… Постепенно начал двигаться, смог даже ходить на своих ногах.

Но что значит для 75-летнего инвалида 1-й группы, с тяжелейшей травмой, жить в нашем обществе? Многие калеки Великой Отечественной спились. Паначев уберегся от этогй напасти — не зная даже запаха вина и табака.

Все последние 55 лет он месяц движется, два — лежит. Кому нужен такой работник? Ясно, что трудовой стаж у солдата Коли оказался практически нулевым. Когда пришло время оформлять пенсию, это вспомнили. Да и собственное жилье он получил только в честь 30-летия Победы. Так что почитай полвека «бомжевал» «полуубитый» боец, Приходилось и по чердакам, и по подвалам скитаться, в лесах и на озерах. Только родная мать всегда ждала, выхаживала сына. Но потом и ее не стало.

Но до Берлина он все-таки дошел. 15 лет назад, когда Николаю Ефимовичу «стукнуло» 60, он вдруг почувствовал неодолимую тягу к холсту и краскам. Во сне и наяву стали мучить сюжеты будущих картин. И это при том, что никогда в жизни он не притрагивался даже к простому карандашу.

Из-под кисти стали «выходить» диковинные цветы, невиданные пейзажи, прекрасные женские образы. Женщин он, разрубленный войной надвое, воспринимает только как некий поэтический образ, как символ доброты, страдания и самопожертвования. Это и кустодиевская «русская Венера», и Аэлита, Кармен и Шахерезада, Мария Магдалина и Анна — та, которая была приставлена ему собесом, чтобы помогать инвалиду, а с годами стала другом, первым ценителем его произведений.., Особое место в творчестве художника занимают библейские сюжеты, темы смерти, вечности.

Как-то в дверь одинокому пенсионеру позвонили. Зашел зам. председателя облисполкома, быстро проговорил: «Тут немцы гуманитарную помощь привезли, заодно хотят твои картины посмотреть».

Трое солидных мужчин с переводчицей заполнили все пространство его квартиры-мастерской. Час стоят у полотен. Другой. А потом вежливо интересуются: «Не продадите ли?» У Паначева же то ли суеверие какое, то ли принцип такой стариковский — не продает он своих творений.
— Продать, — говорит, — не продам, а подарить могу, но с одним условием…

Сел и на тетрадном листочке карандашиком настрочил послание… Гельмуту Колю. Так, мол, и так, слышал вашу речь по поводу падения Берлинской стены, согласен, что это символ дружбы наших народов, залог мира во всем мире. И в знак этой дружбы я, старый солдат и художник, дарю вам, господин канцлер, свою картину. Колю от Коли. С таким посланием и отправил Паначев шесть своих лучших полотен в Германию.

Вскоре от канцлера пришло благодарственное письмо. А потом — приглашение в Берлин.
— Немцы оплатили мне буквально все, — рассказывает Паначев. Предоставили квартиру и огромную мастерскую. Рядом был магазин, где продавались холсты, краски, кисти, так там мне все давали без ограничений. Только распишусь в счете: «Николай», и все доставляют прямо в мастерскую.

Немцы почему-то решили (скорее всего — глядя на его полотна), что «господин Николай» — известный русский художник. Его приглашали на большие приемы, в старинные замки и официальные учреждения. Одна 85-летняя баронесса сама, примчав за рулем «мерседеса», увезла гостя в свой замок, где показала частную коллекцию старинных мастеров эпохи Возрождения. Говорит, даже не все ее близкие родственники удостоились подобной чести.

— Там я чувствовал себя настоящим художником! — восклицает живописец, который после той поездки стал подписывать свои полотна просто: «П. Николай»
В Германии, вдохновленный всеобщим вниманием, наконец-то поевший вдоволь, он за два с половиной месяца написал более 30 картин и оставил их хозяевам.

Какие-то пошли в местные церкви-костелы, часть он попросил передать в тамошние дома престарелых, что-то попало в частные коллекции или музеи, что-то еще куда-нибудь. Но разыскивают его уже в далеком Челябинске и из Америки, и из Англии, со всего света. А 17 мая в его квартире зазвонил телефон. Из Ватикана от имени Папы поздравили Паначева с днем рождения.

— Присылали мне как-то из Берлина целую коробку живописных принадлежностей. Долго тянул, потихоньку старался тратить. Но пришел им конец. Многие холсты приходится закрашивать и поверх писать новые картины, которые приходят в голову.
Даже те «гуманитарные» простыни и пододеяльники, что были переданы в первый визит воину-победителю от побежденных, давно стали холстами. На них теперь летят журавли и загадочно улыбается па-начевская Джоконда. Внезапный талант заставляет забывать о бренном теле. Та ложка с надписью по-немецки «Эдельвейс» иной день лежит невостребованной: ею просто нечего зачерпнуть.

Пенсия у господина Николая — 1200 рублей. А тюбик хорошей масляной краски стоит 200 рублей. Что уж говорить про кисти, холсты, подрамники… Что-то находит он на свалках да помойках, из каких-то дощечек подрамники мастерит.

— Пришел я как-то в наше управление культуры, — рассказывает Паначев, — попросил помочь. Мне отвечают в том смысле, что много вас тут таких ходит, а денег нет. Пытаюсь возразить, мол, мое имя известно и за пределами, вот даже письмо от Гельмута Коля имеется. Мне отвечают: «Вот пусть Коль даст справку, что вы — всемирно известный художник, тогда, может, похлопочем о прибавке пенсии».

После этого осерчал старик: «Лучше все картины сожгу!» Нервный срыв? Пожалуй. От бескормицы, нищенского существования? Нет. К нищете и голоду господин Николай давно притерпелся. Бесит его другое — невозможность для своих же соотечественников сделать что-то стоящее, вот хотя бы галерею ветеранов создать…

Владислав Писанов, соб.корр. «Труда». Челябинск

г. «Труд-7» 03.08.2000 с.10